Нэй открыл глаза.
«Голодный» рвался вперед под яростным огнем «Маркиза Батта» и «Повелителя рек». Вражеские баркалоны и галеры выискивали, куда бы влепить побольнее. А брешей в строю союзников хватало: между «Речным псом» и «Зифом», «Морагом» и «Протеем»…
Гремели пушки, стрекотали мушкеты и пистолеты. Плотный дым вихрился среди ломающихся мачт и рвущихся парусов. Нэй видел, как падает, исчезая в дыму, грот-мачта пиратской баркалоны.
Он тоже падал. Падал и взмывал вверх.
«Голодный» был уже рядом с кормой «Маркиза Батта», разбитой продольным залпом в древесную щепу и кровавую кашу. Огромный скелет, деревянный, живой, наклонившись над водой, будто падая, тянул к «Маркизу Батту» свои страшные руки. Бушприт пиратского флагмана, позвоночник монстра, изогнулся – и молниеносно выпрямился. До Нэя донесся деревянный хруст. Полускелет-полукорабль схватил добычу.
В капитанской каюте «Ковчега» Нэй добела стиснул пальцы на краю стола.
В небе над речной баталией Нэй затянул новый узел магической сети, продолжая смотреть вниз.
Черные паруса окружали корабли смешанной эскадры. Гремели в дыму выстрелы. Пока канониры перезаряжали пушки, пехотинцы высовывались в порты и лупили из мушкетов. Абордажно стучали борта и скрипели реи. Речное сражение рассыпалось на отдельные схватки.
Нэй закончил последний ряд и привязал нить тройного заклинания к темно-синей нити высоты, за которую отвечал Месмер. Некоторое время наблюдал, как Диана Гулд крепит к сети «поплавки» и «грузила».
– Лита… Справляешься?
– А ты не видишь?
– Вижу. Твою нить.
– Вот и любуйся на ниточки. Раз втянул меня во все это. Чистила бы себе спокойно рыбу…
– За тебя ее чистили коты.
– Надо же, помнишь! Видел, что творится внизу?
– Не смотри туда.
– Легче сказать. Георг…
– Да?
– Обнимешь меня крепко-крепко, когда все закончится?
– Я… Да.
– Ладно. А теперь не мешай отстающим.
– Не буду.
Нэй опустил раковину, поправил ворот сюртука и поднялся на палубу.
Лите казалось, что в ее распоряжении не три нити заклятия, а сразу.… Сколько это будет: семь колдунов умножить на три? Лита, отучившаяся два года в рыбацкой школе, от волнения разучилась считать. Довольно много нитей, и они соединяли ее с придворными колдунами, жестокими, чванливыми, высокомерными. Стоящими на страже Гармонии. Магия протянулась звенящими струнами, незримым такелажем соединила корабли, потом снова соединила, снова; накрыла куполом с материнской заботой. Легчайшая, переливающаяся сеть пропускала вражеские ядра, но не магию противника. Какая тонкая работа, эти ментальные грузики, эти идеальные ячейки! Легко запутаться, завязать лишний узел между собой и Каххиром Сахи, например. Она их завязала уже с десяток и подсознательно ждала, что голос Нэя снова зазвучит из переговорной раковины, строго обругает ученицу. Но Нэй был занят. Сталкиваясь, нити гудели, вызывая ассоциации с пением волчьих кораллов. То было искусство, которым рыбацкая девка овладела.
В душной каюте «Тимингилы» она – номинальный второй помощник капитана отныне! – знала о ходе сражения больше, чем впередсмотрящий в «вороньем гнезде» на фок-мачте (минуту назад шальная пуля убила матроса в «вороньем гнезде»).
Лита уперла ладони в столешницу. Вийон прижался гладким телом к ее бедру. Лампа освещала каюту, но переборка напротив Литы оставалась погруженной во мрак, лакированной мраком. На переборке, как в колдовском прямоугольнике армии Феникса, Лита видела бой во всех деталях, одновременно с семи позиций, и еще сверху, отчего особенно захватывало дух. Мачты как иглы лежащего на мели монстра, как густой вагландский лес, изредка снившийся ей. И едкий дым, и белые вспышки, и красные флаги Маринка, и меховые шапки словяков, и боевые слоны в клетях.
«Мы можем быть кем хотим». Сегодня Лита была самой войной. Она вдруг вспомнила кругозор, распахнувшийся с балкона Северной башни. Река и риф, омываемый спокойными волнами, рыбацкие артели за крепостной стеной, аккуратные улицы Оазиса. Вот ради чего она здесь.
Будто порыв горячего ветра ударил в грудь, сперло дыхание. Хотелось большего, чем умереть за этот пейзаж: жить ради него.
Но другой, темный образ проник в сознание. Двенадцатилетняя Лита, гадающая с подружкой Лиззи на день Речного Черта. Они испекли рыбные пироги, глупышка Лиззи увидела на корке суженого, важного вельможу, а пирог Литы был изъеден внутри. Словно зловредный дух пробрался в печь, выел сердцевину.
Лита напомнила себе, что гадания не всегда правдивы и Лиззи вышла замуж не за вельможу, а за плюгавого двоюродного дядю. Речной Черт лгал. Но образ Полиса, увиденный с башни, упорно накладывался на образ обглоданного пирога. Получались руины, чернота на месте Оазиса.