«Уберемся-ка мы отсюда, дружище», – сказал Роха. Или не Роха, кто разберет.
Тусклое, в пленке облаков, солнце ослепило Билли. Черные паруса и черные флаги оглушили. Они были всюду – над плохими кораблями и над хорошими, без мачт и парусов. Билли выпучил глаза: огромный желтый скелет, который был не только скелетом, но и кораблем (он как бы прорастал из деревянного корпуса), разрывал хороший корабль, лакомился его внутренностями.
Билли отвернулся, чтобы не видеть этого. Он крался вперед. Палуба была полита чем-то черным и липким. Смола? «Какая смола, дурень! Кровь это!..» Кровь налипала на босые ноги, хлюпала между пальцев. Билли переступил через оскаленного мертвого матроса; кровавая волна полоскала волосы трупа.
Капеллан стоял на корме с раскинутыми руками, будто распял себя без креста. Он обернулся на звук шагов, и Билли увидел его безумные мутные глаза.
– Крылья! – прокаркал священник. – Черные крылья над рекой! Преклонитесь перед черными…
Билли прихватил его за сутану на спине, другой рукой подцепил между ног и кувыркнул через борт.
«Черные крылья убили Роху. Плохие крылья».
Легкие Билли горели огнем. Звякали пули, гудели ядра. «Сейчас мне оторвет голову, как Рохе, или клюнет пулей, или ужалит щепка… огромная деревянная оса». Билли представил тонкую пластинку дерева, с прозрачными крыльями и красными глазками на острой стороне.
Ядро угодило в пехотинца, заряжающего мушкет, и бедолага разлетелся на куски. Стрелки выждали, распрямились, прицелились, выстрелили по триреме и присели за сетки.
Билли повернулся на другой звук. Дробный стук – будто мушкеты беспрерывно били один за другим.
Но стрелял один человек. Из одного мушкета. Билли никогда не видел такого оружия: больше железное, чем деревянное, не только приклад, но и две рукоятки, одна кривая и железная, короткий ствол.
Странный мушкет бился и плевался огнем в руках колдуна… Георга Нэя. Того, кто увез Литу за стену.
Выстрелы слились в протяжный стрекочущий шум. Этот раскаленный звук околдовал Билли: во все глаза смотрел он на колдуна, на человека в черном сюртуке, без шляпы, с половинкой уха в корке запекшейся крови. Забыл о вражеских пулях и обломках. Щепка вырвала клок ткани из штанов Билли, дробинка обожгла щеку раскаленной бритвой, пуля просвистела в футе от головы.
Странный мушкет пусто смолк. Это расстроило колдуна, потому что он свирепо схватился за кривую ручку, вырвал ее из мушкета и отшвырнул.
Корма триремы удалялась, трещали сцепившиеся носы.
Ядро откололо кусок эзельгофта, и паскудный обломок полетел вниз, сквозь порванную сеть. Увернуться Билли не успел.
У «Ковчега» не осталось мачт, лишь огрызок грот-мачты. Пираты и падальщики отошли, выжидали, били с расстояния.
Причина была ясна как день. Или, скорее, черна, как жирный смолистый дым, поднимающийся над горящей триремой, что дрейфует в абордажной сцепке с «Ковчегом». Два полумертвеца, одного из которых вот-вот разорвут гнилостные газы.
– Рубите сцепки! Надо отпихнуть эту падаль! Рубите!
Все реже звучали выстрелы. Вражеские ядра сделали свое дело: искалеченные и разбитые пушки, искалеченные и разбитые люди, паруса рухнувшей бизань-мачты занавесили порты.
Над триремой жадно плескалось пламя. В клубах грязного дыма трещал и чавкал рангоут, запальными шнурами горели тросы и канаты. Нэй видел, как бросаются за борт, в запруженную обломками воду, в красную реку пираты и сектанты, и уже не разобрать, кто есть кто: тела до того обожжены, что черная кожа местами побелела от жара.
«Когда огонь доберется до порохового погреба – пламя рванет вверх гигантским голубем, в которого верит извращенец Галль…»
Нэй брел по разрушенному шкафуту. В провале палубы виднелись трупы, которые уже никто не убирал. Живые прятались за остатками рубки: сидели, лежали. Из люка показался старший плотник. Согнулся в три погибели, комкая в руках шерстяную шапочку, простуженно заговорил:
– В трюме четыре фута воды… плохо дело…
Нэй кивнул: «Мы тонем. А эти горят».
– Пробоины по ватерлинии, много… помпы не справляются… водолаз не вернулся…
– Сколько у нас времени?
Плотник пожал плечами.
– Продолжайте латать и откачивать.
– Слушаюсь.
Взгляд Нэя тянулся к пылающему кораблю. Огонь ревел так, будто ураган рвал огромное знамя. Над палубой бушевал черный вихрь – разрастался, ярился. На руины «Ковчега» густо сыпал пепел.