Дым жертвенника. Инферно, дьявольский огонь, и суматошные тени в нем.
Нэй остановился над мертвым матросом. Молодой парень с круглым, черным от пороха лицом и грязными рыжеватыми волосами. Весь в засохшей крови. Свежая кровь капала с кончика мясистого носа.
Матрос неожиданно открыл глаза.
– Живой? – Нэй присел рядом.
– Да… только голова…
– Как звать?
– Билли Коффин… сэр…
– Как? Погоди… ты – друг Литы? – Нэй чуть не сказал «жених».
– Ага… – Парень сел и осторожно коснулся слипшихся от крови волос. – Как у нее дела?
Вопрос был настолько не из этого удушливого, застывшего, растрепанного в лохмотья дня, что Нэй увяз в нем:
– Что? О чем ты?
– У Литы все хорошо? – простодушно спросил парень.
– Она в безопасности, – сказал Нэй. Хотел бы он в это верить.
Колдун встал и нерешительно двинулся прочь. Его шатнуло, и он схватился рукой за трос, туго натянутый в пустоту небес, – куда ведет, к чему крепится?
– «Повелитель рек» сдался, сэр…
Нэй даже не обернулся. Кто это сказал? Капитан-лейтенант? Старший боцман? Мертвый Лидс?
Остановился. Надавливая носком на задник, он снял сапоги. Пошел босиком.
Столб огня. Всполохи пламени. Султан черного дыма.
С подветренной стороны тянулся багровый горизонт, черные паруса, искалеченные корабли. «Крапива» уходила от корабля-монстра на тех парусах, что остались, а осталось немного: рухнувшая грот-мачта обрубком тащилась следом. Флаг с символом Гармонии трепался на верхушке бизань-мачты.
«Гармония…» Нэй силился вспомнить, что это значит.
Он вспомнил лицо маркиза Алтона, которого так и не обнял – как младшего брата, как друга… На свадьбе которого уже не побывает…
Вспомнил отца. «Я сходил с ума по твоей матери, – сказал герцог Маринк после возвращения Нэя из Калькутты; они сидели в кабинете милорда, как в тот раз, когда Маринк попросил присмотреть за Алтоном, как тысячу раз до этого, но уже по-новому: Нэй сказал, что знает о письме Сорелю. – Связь с ней ранила герцогиню, но я ничего не мог с собой поделать. Твоя мама была особенной. Ее красота поблекла, но она страстно меня любила… Я потерял обеих…»
«Потерял», – подумал Нэй, и слово, одно-единственное слово, покатилось в пустоте.
Он закрыл глаза и увидел Литу. Как она просыпается в его кровати в калькуттском гостевом дворце, садится и потягивается всей спиной. Как улыбается – сначала Вийону, который свернулся клубочком у нее в ногах, а потом ему, Нэю, улыбается испуганно и сладко, обнаружив Нэя в своем утре, в своей жизни и робко обрадовавшись этому…
Он протягивает руку, чтобы коснуться ее лица.
И время застывает.
Соседний корабль взрывается.
Трирема превращается в громадный черный гриб. Багровая крутящаяся пелена заволакивает небо.
Нэй смотрит на умирающие остатки союзной эскадры, в сторону Полиса, уверяя себя, что Лита спаслась.
Кончиками пальцев касается ее лица.
Время застывает без всяких заклинаний.
Уильям Близнец говорил, что есть часы, которые расщепляют время: тянут одну секунду годами… или отматывают назад…. Не смерть ли это – черный циферблат?
Близкая, горячая, кипящая смерть швыряет Нэя в самое начало.
…и вот он – пульсирующий комок внутри материнской плоти, под колоколом ее сердца, ее кровь питает его, ее силы – его силы, ее магия – его магия…
…вот он – всхлипывающий комок на холодной кровати в пустой комнате, десятилетний сирота, прижимает к груди хитиновую трубку, переговорную спираль, и знакомый голос шепчет из устья…
…вот он – комок страхов перед дверью высокой башни, стучит, и старая, обитая железом дверь распахивается, и на пороге – высокий, почти как башня, колдун, вокруг шеи которого кольцом свернулась змея….
…вот он…
…вот она…
…вот они…
А потом – прыжок, возвращение. Стрелки останавливаются, стекая в огонь.
Он снова думает о Лите. О своей и ее крови, которая могла стать чей-то кровью.
«Сейчас я засну, засну надолго, но когда твоя душа полетит над Рекой, когда глаза птицы, повинуясь твоей колдовской воле, всмотрятся в глубокую воду…»
Он встречается взглядом с Рекой.
«Обнимешь меня крепко-крепко, когда все закончится».
– Девочка моя, – произносит Георг Нэй, и рой горящих обломков сметает его с верхней палубы.
Услышав, что гвардейцы во главе с полковником Бакстом скачут из казарм в сторону дворца, Томас Дамбли понял: план заговорщиков провалился. Герцог выжил – мерзавцы всегда выживают. Впрочем, план был дерьмом. Голубиным пометом.