Странный корабль шел в дыму. Деревянная статуя на свесе носовой части медленно поворачивала расщепленное лицо и разглядывала круглыми глазами бригантины и галеры. Она составила бы хорошую пару для «Голодного», но «Голодный» догорал вместе с «Протеем» и «Фохой». Враг захватил «Оазис» и «Алкион». Потопил «Томаса Дамбли», окружил чернопарусной сворой «Марул» и «Медузу». В строю оставались «Мораг», искалеченный, но живучий «Кальмар», «Смелый», «Ремора», «Тимингила». Чудом уцелела «Крапива».
Надолго ли?
Замерев на шканцах, капитан Пакинс наблюдал за кораблем, явившимся из ниоткуда. Из белых пятен на картах, пустот, не помеченных гербами. Высокие борта поросли ракушками. На глазах Сынка эти смертоносные наросты отерлись о зазевавшийся бок пиратского баркалона и будто оскальпировали судно, проели в нем дыры. С гальюнной фигуры, оскалившейся женщины, свисали бороды высохшей тины. Ветер трепал паруса, некогда красные, а ныне сгнившие, заплесневелую ткань на покосившихся мачтах. Паруса напоминали саван, корабль – проснувшегося в склепе упыря.
– Что же это такое? – вымолвил штурман.
Минуту назад команда куттера-разведчика готовилась к неминуемой гибели. Падальщики упали на хвост, назойливо догоняли, посыпали ядрами. Сынок велел поворачиваться и принимать бой всеми тремя пушками: четвертую вышвырнуло из гнезда прямым попаданием, разом убившим канонира и двух матросов.
Капитан мысленно прощался с невестой, маленькой танцовщицей. Не достичь ему Кшитидж, как не достичь горизонта…
Но сейчас трирема замешкала, а падальщики, перекрикиваясь, тыкали саблями в сторону громадного фантома.
Томас рассказывал о «Проклятом скитальце». В юности он лично столкнулся со «Скитальцем» у берегов Мокрограда. Сынок думал, наставник привирает…
Половинчатое лицо Сынка соединилось гримасой отчаяния. На стороне Полиса сражались калькуттцы – бежавшие при первой же возможности – и словяки, храбрые, но уступающие противнику как в плане вооружения, так и в вопросах стратегической хитрости. Колдуны Лингбакра призвали в союзники тьму. И не проще ли сразу пустить себе пулю в висок?
Корабль-призрак двигался, разрезая скопление судов. Неумолимо пер, окуренный зловонными испарениями. В сознании Сынка мелькнул причудливый образ: железная черепаха, ползущая по заснеженной равнине. Откуда взялась эта ассоциация, Сынок понятия не имел.
Мышцы деревенели, но он поднес зрительную трубу к слезящемуся глазу.
И тогда мертвые спорхнули с палубы «Скитальца», как жуткие чайки. В небо воспарили зыбкие тела. Линза увеличила невообразимую тварь, летящую над мачтами: голодная морда, развевающееся рубище. Тварь камнем рухнула вниз, а Сынок выдохнул сипло.
Мертвые падали на трирему, преследовавшую куттер. И без зрительной трубы Сынок и его люди видели этот неравный бой: призраки смели верещавших падальщиков. Они цеплялись за них и поднимали в воздух, и там вгрызались рыбьими зубами в глотки. Через миг трирема опустела, залитая кровью. А мертвецы ринулись на соседнюю галеру.
Речные пехотинцы, рекруты, артиллеристы, контуженный капитан «Брегди» и умирающий капитан «Алкиона» смотрели, как полчища, исторгаемые ужасающим кораблем, атакуют армаду изгнанников. Прошивают насквозь паруса и окатывают темной волной пиратские бригантины. Точно крылатые хищники, пробравшиеся в загон к ягнятам.
И ни один из этой голодной стаи не заинтересовался куттером Сынка или любым другим судном полисцев. У них были свои предпочтения в еде. Или, скорее, их что-то сдерживало: Сынок содрогнулся, перехватив взгляд алчных глазищ. Тварь повисла в дыму в тридцати футах от куттера и облизнула клыки. Сынку показалось, что это Томас, его наставник, седовласый матрос. Но разве добрейший Томас мог смотреть так жадно, так яростно жаждать мяса живых?
«Мне померещилось», – убеждал себя Сынок.
Тварь метнулась к улепетывающему клиперу и стащила с кормы сразу двух ящериц. Баркалоны под черными парусами проталкивались прочь, уходили галеры – подальше от этой кровавой вакханалии.
А союзникам оставалось лишь наблюдать и молиться.