– Мы вас освободим, – сказала Джиа. – Она освободит вас.
«Я?» – едва не выпалила Лита.
– Тебя знают за чертой.
– Да, – заворочала Лита пересохшим языком. – Я проведу вас. Я выведу вас на свободу.
Она вспомнила духоловку и зловещий штиль, вспомнила атолл и прожорливых угрей, порожденных тьмой. Не совершают ли они ошибку? Не притворяется ли мрак загубленными душами детей?
Но отступать было поздно. А Джиа, будто зачитывая вслух главу из романа Джона Бабса, провозгласила:
– Ее зовут Лита, дочь Альпина, и она знает дорогу на ту сторону!
Вот тогда-то они и полезли из пролома. Влажные, извивающиеся в свете факелов твари. Лите потребовалось собрать волю в кулак, чтобы не взвизгнуть и не ринуться прочь. Слизни подползали, карабкались друг на друга, стирали жирными телами меловые буквы. Из-под сочащейся пленки проступали лица. Вечность в подземелье наложила на них страшный отпечаток. Но за скорбью в смазанных чертах угадывалась надежда. Дети-слизни окружали девушек.
– Веди, – велела Джиа.
То была странная процессия. Рыбацкая девка шествовала впереди, и все, от отца до Лиззи и Коффина, лишились бы дара речи, увидав такое. Да что там – жаба в человеческом обличье, Георг Нэй, от удивления сел бы на задницу.
За Литой шагала рыжеволосая красотка, улыбающаяся так, как улыбаются писатели, сочинившие особенно удачный сюжетный поворот. А дальше… десятки слизней, как единое целое, ползли за проводницей извивающимся хвостом, марали слизью ступени винтовой лестницы. С каждым поворотом их движения становились все более неуклюжими, а тела уменьшались и усыхали, но они упорно лезли вверх.
– Давайте же, – окликнула Лита.
Обитатели катакомб больше не внушали страх. Величиной с кошек, они барахтались на скользких ступеньках. Лица с огромными слезящимися глазами были обращены к проводнице.
«Мы идем, – будто говорили они. – Не бросай нас, мы идем».
Лита подумала о собаке, умиравшей от ее ножа.
Вера – вот что движет и живыми, и мертвыми, и теми, кто между. Наивная и глупая вера.
Лита склонилась и подобрала ослабевшего слизня. Понесла на руках, ощущая слизкую прохладную плоть и ровное биение внутри. Неужели сердце? Но их сердца остановились давным-давно…
– Пришли! – сказала Джиа в башенной надстройке.
Ужас Северной башни вяло копошился у ног.
«Я не знаю, что делать дальше!» – подумала Лита.
«Ты знаешь, – раздался голос в ее голове. Будто бы искажаясь в стенах акустической комнаты, звук проникал точно в мозг. – Придумай нас. Представь нас такими, какими мы станем».
«Хорошо, – не разжимая губ, сказала Лита. Зажмурилась сильно-сильно. – Я попробую».
Слизни вытягивались и подрагивали. Цеплялись за штанины. Создание в руках Литы вибрировало.
– Не получается! – отчаялась Лита. А когда разлепила веки…
Слизняк таял, линял… Под отваливающимся киселем плоти мотылек, размером с кулак, махнул прозрачными крылышками, избавляясь от пленки.
– Перерождение, – прошептала Лита.
– Ну, подруга…
Зачарованная Джиа смотрела, как слизняки распадаются, а из лужиц вспархивают мотыльки. Так души покидают хладное тело. Но разве мир за чертой не был мраком, кишащим голодными чудовищами? Разве не отправлялись эти несчастные души в пекло?
Или… мы сами придумываем загробный мир? И вариантов множество, как островов на Реке. Для каждого свой…
«Тогда пусть ваш пункт назначения будет прекрасным садом».
Тончайшие крылья коснулись ее волос. Мотылек с человеческим лицом, крошечным личиком в пыльце, совершил круг над оцепеневшими девушками и выпорхнул в синеву снаружи надстройки. За ним вылетели десятки мотыльков. В лучах закатного солнца они казались золотыми.
Души покинули Северную башню, а Литу покинули силы. Она плюхнулась в подсыхающую лужу и разревелась. Она думала о матери, летящей в вышине, о матери-птице.
– Боги! – всхлипнула Джиа, растирая влагу по щекам. – Мои читатели будут в восторге! Эту книгу надо печатать на водонепроницаемой бумаге, иначе их слезы…
Она не договорила. На лестнице загрохотало, и через минуту разномастная группа ворвалась в надстройку. Там были люди и бывшие люди – гуттаперчевые зомби. И парочка духов.
– Вийон! – воскликнула Лита. – Как я рада тебя видеть!
Дух-ласка вильнул пушистым хвостом, взобрался на бедро старой знакомой, позволяя гладить себя по загривку. Упитанный енот подозрительно обнюхивал липкую лужу.
– Фу! Гром, фу!
Толстяк колдун щипал свои слоистые подбородки миниатюрными пальчиками:
– Что тут произошло? Что вы, черт подери, делали в моей башне?
Лита сморгнула слезы и указала на черные косички, гневно трепещущие в толпе.