Скажи ей, что мы всегда были рядом, – попросил Вийон.
Нэй промолчал. Он смотрел сквозь дыру в кровле на вернувшихся чаек.
– Не похвалишь меня? – прищурилась Лита.
– Противник был хлипким. Но ты все равно справилась неплохо.
Лита хохотнула – будто отрыгнула – и спросила, принимая серьезный вид:
– А что такое «нимфолепсия»?
– Это болезнь, меняющая плоть и кости. Говорят, те, кто услышал пение нимф, превращаются… в разное.
– Например, в гигантских крабов?
– Ты считаешь…
– Колодезная Пег мне сказала. Эта тварь была человеком. Шпионом. Его послал… погоди, я вспомню… Роа?
Нэй заморгал:
– Руа? Генрих Руа?
Занятно: вчера на приеме во дворце Нэй думал о старом герцоге Полиса, герцоге, с которым так жестоко расправился Маринк.
– Нет, не Генрих… Балтазар.
Веки Нэя захлопали чаще:
– Колодезная Пег, мертвая отшельница, говорила про Балтазара Руа?
– Ага. И кто он?
– Брат герцога Руа, казненного тридцать четыре года назад. Балтазара Руа изгнали из Сухого Города, запретив появляться в территориальных водах Союзных Островов. Милорд полагает, он кормит раков за чертой Реки.
Лита ухмыльнулась:
– А там, в Оазисе, тот еще гадюшник, я права?
Нэй решил не комментировать дерзкое высказывание.
– Значит, по словам старой ведьмы…
– Она не любит, когда так говорят…
– …Балтазар Руа послал в Полис шпиона?
– Да, но по дороге шпион столкнулся с нимфами и… остался жить на Кавел-Уштье, питаясь рыбной требухой.
Нэй погрузился в раздумья. Наблюдал, как Лита играет с лаской. Почесывая мягкую шерстку, девушка передразнивала наставника:
– Ты справилась неплохо. Не то чтобы идеально, но неплохо по моим жабьим меркам…
– Лита, – кашлянул Нэй, – до того как краб вылез, ты рассказывала про мать. Про то, что каждый может быть, кем захочет. К чему ты вела?
– О. – Лита опустила Вийона на пол. – Я просто вспомнила, что ты говорил про того паренька… младшего сына Маринка.
– Про Алтона.
В голове зазвучал голос герцога: «Алтон не должен попасть на этот турнир. Отвечаете головой!»
– Раз он хочет быть матросом – это его право.
– Боюсь, – улыбнулся Нэй, – такие вопросы решать милорду.
– Дети не являются собственностью отцов. – Щеки Литы вспыхнули гневным румянцем. – Не важно, что ты родился во дворце, что десяток нянек мыли твою задницу. Если мечтаешь о жизни обычного речника…
– Какое тебе дело до маркиза? – перебил Нэй.
– Маринк велел тебе вернуть сына. Я представила, что мой отец нанял бы жабу вроде тебя вернуть меня в Кольцо.
– За кой шиш? Ну ты сравнила! Дворец и свою хибару.
– Мы оба, – твердо сказала Лита, – ошиблись местом рождения. Но мы можем менять судьбу. Становиться матросами или подмастерьями главной жабы Полиса. Служить Маринку или своей совести.
– Моя совесть – Гармония. – Нэю вдруг осточертел этот разговор. Он побрел к выходу, к бухточке и лодке на отмели. Завтра он – надо будет, силой – притащит сопляка во дворец. А после переговорит с Артуром Сорелем, бывшим начальником речной стражи, и потребует заново прочесать прибрежные островки на предмет неучтенных соседей.
– О, вы так милы, – сказала Лита, склоняясь к ряске в бассейне. – Пустяк. Мне это ничего не стоило. И да, простите, что не представились сразу. Я – Лита, дочь Альпина. Этот малыш – Вийон. Кто? Тот надутый мужлан? Жаба, да. Так его и зовут. Жаба Нэй.
Шагающий по плитке колдун тяжело вздохнул.
Остров материализовался из неправдоподобного густого тумана. Только что там клубилась молочно-белая мгла, и вот перед гондолой возвышаются монолитные плиты.
– Побыстрее, – прикрикнул худощавый темноволосый мужчина, стоящий на носу лодки. Гребцы, безмолвные и безропотные, заработали веслами. В грозной тишине скрипели уключины и пенные волны разбивались о валуны.
«Лингбакр», – зачарованно подумал брюнет.
Остров-крепость производил неизгладимое впечатление, хоть и был в разы меньше Полиса. Камень одевал его как броня; никакого пологого берега, стены взмывали из воды и полностью окольцовывали город. Над куртиной рос горб из темных, порченных непогодой коттеджей. Дома располагались так плотно, что кровли наезжали друг на друга, ни дать ни взять черепичная шапка великана. Судя по всему, остров имел форму купола, сплошь утыканного непритязательной архитектурой. Точно сказать было нельзя, мешали внешние оборонительные стены. Внизу, у воды, чернели запертые ворота доков, готовых изрыгнуть наружу маневренные корабли без опознавательных знаков. Остров ощетинился бетонными сваями, как войско, сомкнувшее щиты, – копьями. Единственный вход был узким и головокружительно высоким.