– Вы, капитан, показали себя с лучшей стороны.
Получилось немного двусмысленно, но молодой капитан не заметил. Он сиял.
– А как дела у… госпожи Литы?
Нэй машинально коснулся переговорной раковины на груди под сюртуком.
– Она идет с нами.
– Правда?
– Уж не полагаете ли вы, что я вру?
– Нет-нет, что вы… сэр!
– Это была шутка.
– О! Я понял, сэр…
Нэй ступил на трап. Высоко-высоко, над чадом и шумом судоремонтной мастерской, кружили чайки.
– Вы хорошо организовали работу. И верю, закончите ее на должном уровне и в срок. А сейчас мне пора. Столько дел.
Сынок стянул фуражку.
– В Оазисе жарко, да, сэр?
– Не забивайте этим голову. До встречи, капитан Пакинс.
– Всего вам хорошего, сэр. И… Вы были правы, сэр…
– В чем же?
Сынок опустил глаза:
– Девчонки любят капитанов.
Хромая кошка сообщила, прерываясь на вылизывание брюха, что отец в доме не один. Лита скользнула за кусты и подслушивала ушами домашней питомицы, как Альпин отчитывает тугодума Билли Коффина. Голос старика, обычно дребезжащий, заметно окреп. Точно заядлый торгаш или директор плавучего рынка, отец раздавал Коффину указания: сколько брать за фунт моллюсков, как торговаться за соль. Дела Альпина шли в гору, длиннохвостый ял, подаренный Советом Кольца, приносил стабильный доход. Не были лишними и магические символы, которые Лита начертила чернилами невидимой каракатицы на борту новенького отцовского парусника. Вчера еще абсолютно нищий, теперь Альпин нанял себе в помощники Билли Коффина, несостоявшегося зятька. Казалось, Лита сквозь стену слышит, как скрипят ржавые шестеренки в голове Билли, как трудно дается ему информация.
– Все! – воскликнул сердито Альпин. – Ступай прочь и не возвращайся без денег!
Рыжий детина, бормоча под нос, вывалился из хибары, почесал в паху, поглазел на двух гвардейцев, балующихся ясконтийской махоркой, и пошлепал к телеге. Полные речного богатства бочки ждали отправки в Оазис. Возможно, на ужин Лите подадут окуня, выловленного ее отцом. Кольцо, этот зловонный рассадник заразы, поставлял деликатесы на кухни аристократов.
«Они, – говорил отец, сердито кивая на крепостные куртины. – Они нас угробят. Они нас со свету сживут».
«Я теперь тоже – они?» – Лита задумчиво потопталась на пороге. Поискала в душе теплые чувства к этому месту, к дому, в котором провела девятнадцать лет, и, не найдя таковых, скользнула в пропахшую рыбьими кишками хибару.
Все было чужим. Комната сузилась, хлипкая мебель мстительно выставила углы. «Ты не наша, – твердил ей рыбацкий домишко, – и никогда не была нашей. Подкидыш, иди в свои чистенькие комнаты, ешь картошку в фонтанах, или чем вы там занимаетесь, обитатели Оазиса».
– Дочь. – Альпин подавил порыв, не шагнул навстречу гостье. Скупой на эмоции, он набычился, принялся тереть мозолистой ладонью шею. Лите стало неудобно перед ним. За остриженные у плеч волосы, за почти мужское одеяние, целые мочки, за умение смотреть людям в глаза и не сутулиться.
– Здравствуй, папа.
– Голодная?
Она ответила отрицательно. Завтракала ягодным пирогом и икрой летучей рыбы. Альпин сел на колченогий стул, медленно, словно позвоночник окаменел.
– Судачат, ты была на приеме у милорда.
– Враки.
На полке над кухонным столом стояли свистульки, выполненные в форме птиц. Давным-давно их вылепила из глины мать Литы. Лишь в материнских устах свистульки пели: переливчатые рулады имитировали голоса соловьев. После маминой смерти птички умолкли навсегда. Альпин бережно хранил эти хрупкие безделушки. Только коты (и Лита) знали, что бессонными ночами он целует их и плачет потом, кусая кулак.
– Судачат, ты спасла от смерти маркиза Алтона.
– Глупости, пап. – Лита дотронулась пальцем до глиняного соловья.
– Ты принимала ванну?
– О да.
Подростком она ложилась в лунку, вымытую приливом в камне, и представляла, что это ванна. Той наивной девчонке сегодняшняя Лита могла бы сказать, что настоящая ванна с настоящим душистым мылом – действительно неописуемое блаженство, но за все в Оазисе надо платить. Она объяснила бы (попыталась бы объяснить), что мир внутри крепостных куртин бывает столь же опасен, как темные подворотни Кольца.