Маша огладила ладонями тёплый, приятный на ощупь руль, заёрзала, устраиваясь на сидении поудобнее. Громов пересел на пассажирское сиденье и туго перетянул себя ремнём.
– Что, страшно тебе? – усмехнулась Маша. – Можно побибикать?
– Нет.
Она громко, с досадой выдохнула: «О-о-о», – и закатила глаза. Хотела потыкать кнопочки на чёрной панели, но и этого ей не дали.
– Ну, и что делать-то?
Павел цокнул, помог ей настроить сиденье под неё, заставил пристегнуться тоже, показал, как вставить ключ, как провернуть его, чтобы завести мотор, объяснил, как правильно ставить ноги на педали.
– Рычаг этот видишь? – спросил он, кивнув на ручку коробки передач. – Выжимай сцепление. Теперь рычаг – от себя, вбок и вперёд. Так… А теперь плавно отпускай сцепление и другой ногой потихоньку добавляй газ. Плавно, Маша.
Но Маша сделала по-своему, не видя разницы. Сцепление сорвалось с ноги, машина задергалась, как в припадке, и заглохла. Павла подбросило на сиденье.
– Я сказал, плавно, – прорычал он сквозь зубы.
– Да поняла я!
Со второго раза, снова заведя мотор, Маша почти всё сделала правильно. Мерс лишь немного дёрнулся, покатился, а потом взревел громче. На приборной панели за стеклом запрыгала какая-то стрелка.
– Газ не добавляй, ногу на сцепление, рычаг сдвинь на середину, а затем назад, – скомандовал Павел.
Чёрный мерс, получив вторую передачу, стал тише рычать и чуть быстрее катиться.
– Теперь третья передача. Давай сцепление, – тут Громов сам положил свою ладонь поверх Машиной руки, лежавшей на рычаге, и помог переключиться. – Вот и езжай на третьей осторожно, по сторонам смотри.
– У меня получается? – обрадовалась Маша.
– Вроде да.
Они ехали медленно, прямо по улице. Павел запретил ей разгоняться выше сорока и объяснил это тоном, каким говорят с тупыми блондинками, неприятно задев:
– Видишь эту круглую стеклянную шкатулку с циферками, где стрелка бегает? Надо, чтоб стрелка не поднялась выше цифры пятьдесят. Если поднимется, я тебе щелбан поставлю, поняла?
– Поняла, не тупая, – огрызнулась Маша, а сама нет-нет да поглядывала на стрелку. Та дрожала между сорока и пятидесятью.
Машины сзади обгоняли их – медленных, тащившихся. Один обшарпанный, но грозный джип даже просигналил, когда пошёл на обгон.
– Вот козёл, – процедила Маша. – Твоя машина может его обогнать?
– Может, но только если за рулём я, – ответил Павел и, будто на всякий случай, положил руку на рычаг, не давая ей воли. – Не обращай внимания на дураков.
Вдруг прямо перед носом мерса из двора выпрыгнул на дорогу красный мяч, а за ним – девочка, младше Славика, в лёгкой курточке. Бросилась за мячиком, прямо под колёса.
– Маша, тормоз! – крикнул Паша, вжимаясь в сиденье.
От страха Маша взвизгнула и ударила по педали, но вместо тормоза вдавила газ. Мерс взревел и рванул вперёд быстрее.
– Тормози! – во всё горло орал Громов, резко потянулся с пассажирского сиденья к рулю и вывернул его вправо.
Машина устремилась в глубокий кювет, полный грязи и воды, за которым торчал фонарный столб, но резко, колом, встала.
Громов и Маша, пристёгнутые, от торможения не улетели в лобовое – ремни уберегли. Девочка, подобрав мячик, уже улизнула во дворы. Мерс злобно тарахтел.
– Отпусти тормоз, – наконец сказал Павел.
Они медленно покатились, Паша выкрутил руль, и машина встала прямо на дорогу. Потом он дёрнул ручник, и они снова замерли. Громов выдохнул, спрятал хмурое лицо в ладонях, потёр глаза. Маша молчала, смотрела на него, а потом рассмеялась – так, как не смеялась от самой удачной шутки. Живот болел, слёзы текли, челюсть неприятно ныла, но она не могла унять хохота.
– Что ты смеёшься, дура?
– Видел бы ты своё лицо… – она отстегнула ремень, чтобы он не давил на спазмированный от смеха живот. – Свои глаза… я думала… думала, что ты описаешься от страха.
Его силуэт размылся от выступивших на глазах слёз, но она всё равно расслышала его тихий смешок.
Она смеялась ещё немного и вдруг вздрогнула: Павел резко придвинулся к ней. Ей почудилось, что он лезет целоваться – так же неуклюже, но настойчиво, как это вытворял Костик. И Маша успела выставить вперёд руку и долбануть Громова по лбу.