Выбрать главу

– С ума сошла? – воскликнул он, отклонившись назад и притворно потирая ушибленное место.

– Это ты, – огрызнулась она. – Думаешь, если я пьяненькая и уже совершеннолетняя, меня можно прямо в машине обсосать? Да вот нифига!

Глаза у благодетеля Громова сделались круглыми, как пробки от пластиковых бутылок.

– Дура, я тянулся к тебе, чтобы дёрнуть за пипетку и дверь открыть, – повысил он голос, но Маша не испугалась, и оправдание это прозвучало тухло – особенно если учесть, насколько его нос оказался близко к её носу.

– Конечно, конечно, извращенец старый! – Маша сама открыла дверь, толкнув её плечом, и вывалилась из мерса, едва не упав на колени. За ними остановилась белая нива и засигналила. Водила – толстый лысый мужик в чёрном – высунулся из окна и бранью требовал проезда.

Но Громов, будто и не слышал за спиной воя чужого клаксона, выпрыгнул из машины вслед за Машей и грубо схватил её за ворот куртки.

– Кто я? – рыкнул он. – А ну повтори, дрянь такая.

– Что, перестал быть добреньким? – она пихнула его в бок и вырвалась. Мужик позади продолжал орать и махать рукой. – А знаешь что? Иди ты на хутор, Громов! – выкрикнула она и бросилась со всех ног бежать, боясь, что за такие слова Павел одним ударом снесёт ей лицо.

В ответ услышала лишь громкое:

– Сучка!

Она не помнила, как добежала до своего подъезда, — только дыхание перехватило так, что, остановившись, грудь сдавило болью, и она на выдохе закричала и расплакалась. А потом, всё ещё шумно втягивая и выдыхая воздух горящими лёгкими, громко рассмеялась. Смеялась долго, до спазма в животе, хотя и сама не понимала — отчего. То ли от радости, что извращенец Громов не догнал её и она отвесила ему таких слов, что за саму себя брала гордость. То ли представила, как сама же глупо удирала прочь, спотыкаясь на бегу. У парка Горького она навернулась так, что отбила правое колено и содрала ладони об асфальт. Как же это было больно и нелепо, и как она потом хромала всю дорогу, словно побитая собака, уже не разбирая улиц. Она представила себя со стороны и затихла, уже не в силах смеяться. Взглянула на ушибленное колено: под джинсами проступило небольшое бордовое пятно. И снова заплакала, заходя в подъезд.

На пороге её встретил Слава с тремя рисунками, но, увидев заплаканное лицо сестры, выронил их и застыл.

— Почему ты плачешь? — осторожно спросил он.

Маша не ответила. Не снимая ни обуви, ни куртки, она прошла на кухню, наступив грязной подошвой на один из рисунков брата. Села за стол, ещё немного поплакала, приняла из рук Славы стакан с холодной водой, отпила и прокашлялась — вода из-под крана отдавала хлоркой и ещё какой-то примесью.

— Ты плачешь из-за своего дня рождения? — снова спросил Слава.

— Нет. — Маша шмыгнула носом, стёрла слёзы с красных, опухших глаз.

— Тебя обидели?

— Может, и обидели.

— Кто?

— А сама не знаю… — И от слёз она снова перешла к смеху, но уже не к надрывному, а тихому и спокойному. — Да никто меня не обидел, Слава. Вот, упала, джинсы испортила, нога болит.

Взглянув на пятно на джинсах, которое показала ему Маша, Слава мигом оживился:

— Я где-то видел у нас бинт! — выпалил он и убежал в зал, зашуршал там в серванте и коробках. Вернулся уже с белым бинтом в распечатанной упаковке.

Маша стянула с плеч куртку и уронила на пол, но брат тут же подхватил её со словами «я уберу» и унёс в прихожую — повесить на крючок. Там же пособирал с пола рисунки и вернулся с ними.

— А я нарисовал тебе сюрприз.

Маша приняла три листа и стала разглядывать художества брата. На первом, как и в прошлый раз, были цветы: голубые ромашки, красные розы, розовые тюльпанчики и синие колокольчики. Сверху толстыми разноцветными буквами выведено: «С Днём Рождения, любимая сестра!» И снова подступили слёзы, но она лишь шмыгнула носом.

На втором рисунке Слава изобразил её портрет. Кривой, конечно, смешной, но от него стало тепло. Круглое лицо, жёлтые волосы — почти как солома, глаза синими точками, а ресницы большие и чёрные. На щеках алели круги румян, и губы тоже были красные.

— Ты тут самая красивая! — гордо заметил Славик.

А вот третий рисунок оказался перепачкан грязью от протектора её ботинок, и Маша опять едва не заревела. Он был самым пёстрым, самым ярким: угадывались очертания зелёной травы, серый многоэтажный дом и дворик, обнесённый кривым забором. Там, где Слава нарисовал их троих — Машу, себя и бабу Свету, которые держались за руки, — теперь осталась только мокрая грязь.