- Ты иди, заводи машину… Я тут немного постою, подышу…
Света покладисто согласилась. Прошла вдоль стоянки, где в самом углу был припаркован ее Мерседес. Она не сразу заметила, как у входа в ресторан началось какое-то движение. Насторожиться ее заставили глухие, похожие на выстрелы, звуки. Она сделала шаг, другой, побежала на шум, хотя ноги отказывали… Она вообще вся задеревенела. От ужаса, который сковал все ее тело. Света не понимала, что происходит. Мозг фиксировал только хаотичное перемещение людей. В скупом свете фонарей она не могла разобрать, где находится Василий. Моль просто мчалась в самую гущу событий. Выбежала на пятачок перед рестораном, дико осмотрелась. Васька стоял там же, где она его и оставила. Опять прозвучали выстрелы. Света кинулась к нему, в бездумной попытке защитить от всего на свете. Упала в его объятья:
- Ты цел? Ты в порядке, Вася? Что ж ты молчишь?! – Она что-то спрашивала, трясла его, кричала, а он не мог выдавить из себя ни слова. Двинутый, ни на что не способный безумец. – Пойдем же! Пойдем, Васька! – Света оттаскивала его в сторону машины, подальше от эпицентра перестрелки. Но он даже в этом не мог ей помочь. Было такое чувство, что к каждой ноге ему привязали по стокилограммовой гире. Он двигался, как в замедленной съемке. Света дотащила его до машины буквально на себе. Засунула в салон, захлопнула дверь. Выехала со стоянки, стараясь сильно не газовать, и вообще не привлекать к себе лишнего внимания. Ехала дворами, избегая оживленных улиц. Глядишь, и не засекут их машину. Глядишь, пронесет…
До конца дороги Васька так и не пришел в себя. Света уже, было, решила, что ей снова придется его тащить на себе, как он моргнул и будто бы ожил.
- Прости меня, Света… Прости.
- Господи, глупости какие... Ты можешь идти?!
- Мы дома? – удивленно осмотрелся Василий.
- Дома! – подтвердила Светлана.
Он вдохнул. Задержал дыхание, усмиряя панику, которая вновь поднялась в его больном мозгу.
- Я ничего не помню. Не помню, как садился в машину, как мы ехали…
- Ничего, Васька, ничего… Мы справились.
Они с трудом добрались до дома. Ноги не слушались у обоих. Правда, по разным причинам. Света через силу стащила сапоги, помогла разуться Василию. Выпрямилась, и только тут заметила, что ранена. Сняла испорченное пальто, осматривая царапину на руке. Вот черт. А ведь она даже не почувствовала, как это случилось!
- Ты ранена.
- Угу. По касательной задело.
- Зачем? Зачем ты подставилась?!
Света прошла к ванной, достала перекись, залила рану:
- Я не хотела, чтобы ты пострадал, Вася. Все очевидно, не так ли?
Василий взвыл. Уткнулся лицом в ладони, скатился на пол по стене. Света не понимала его реакцию, а он не мог объяснить! Он вообще ничего не мог… Даже помочь с перевязкой. А все потому, что, если бы он прикоснулся к ней прямо сейчас, то уже никогда бы не смог отпустить. То, что Света готова пожертвовать собой ради него, он понял еще там… На стоянке. Именно этот ее поступок свел его с ума. Не перестрелка, и не чувство опасности. Она. Света - ядерный взрыв, который похоронил под собой все его барьеры. Именно сейчас он был абсолютно наг. Как никогда до, и как никогда после. И чтобы потом ни случилось, никто больше не увидит его таким. Так почему он сидит на полу, уткнувшись лицом в колени? Почему прячет то, на что она получила монопольное право? Зачем таит в клочья разорванную душу?
Он поднимается, аккуратно, по стеночке. Собирается с силами и поднимает глаза, встречаясь с растерянным тревожным взглядом женщины. А потом срывается. Хватает ее в объятья. Запрокидывает голову, впивается в рот. Это ни фига не красиво. Это даже не поцелуй. Какое-то отчаянное движение губ. Словно он хочет ее поглотить. Впитать в себя, проникнуть в ее сущность. Переплестись с ней на клеточном уровне. Ему жизненно необходимы эти касания. Ее одеревеневшие пальцы по привычке гладят лысую макушку. А он, вмиг растерявший все свои умения, как слепой котенок шарит руками по всему ее телу.
- Сумасшедшая… Сумасшедшая моя.
Свету закручивает его стихия. И это хриплое «моя». Ну и что, что сумасшедшая? Его… Разве можно сказать лучше? И эти неумелые руки, теперь уже точно его… И губы, которые не целуют – жалят. Проникая в кровь, как самый изысканный яд. Парализуя всю ее сущность, подчиняя себе? И разве имеет значение эта необратимость? Разве она может от нее отказаться? Никогда.