Об образовании никто не говорил. Никто и не знал, как оно должно выглядеть. Дети до пяти лет часто молчали — не потому что не могли говорить, а потому что вокруг не было слов, которые стоило бы повторять. Речь взрослых была путаной, неровной, часто обрывистой.
Учителей в городе не осталось — да и зачем они нужны, когда каждый день был борьбой за еду и тепло?
Одежда жителей выглядела жалко. Все в нитках, в заплатах, ткань свисала рваными клочьями. Штаны держались на верёвках, рубахи теряли пуговицы, и даже если что-то зашивали, то через неделю всё снова рвалось. Куртки, способные согреть зимой, были редкостью, шапки — достоянием немногих счастливчиков. Люди одевались в одно и то же по три-четыре года, и одежда пропитывалась запахом дыма, сырости и усталости.
Работы в Чериле не было. Были жалкие подработки: грузчики на разваливающемся рынке, продавцы в полупустых лавках, редкие мастеровые, которые чинили печи за горсть картошки. Шесть-семь рублей в месяц считались богатством. Когда-то это была мелочь, а теперь — мечта.
Все это давило на людей. Улицы казались пропитанными тревогой, каждый взгляд был полон усталости. Люди шептались о том, что город как будто сжимается, теряет силы.
Особенно часто обсуждали одну семью на окраине. В старой пятиэтажке, стены которой уже трещали по швам, жила семья Арсения и Розы. Арсений — высокий мужчина с ввалившимися глазами, чьи плечи согнулись от бесконечной тяжести. Роза — худощавая женщина, чьи руки были вечно в муке или в воде, но лицо её оставалось удивительно мягким. И дочка — маленькая Саша, которой недавно исполнилось четыре года.
У них в кладовой еще стояли старые закатки — банки с огурцами, с вареньем, с картофельными ломтиками, но почти пустые. Там оставались лишь жалкие крошки прошлого изобилия. Они растягивали эти банки как могли, но все понимали — скоро и они закончатся.
В их доме часто звучал один и тот же вопрос, который задавали все вокруг:
— Что творится с городом, Арсений? Что будет дальше?
Но ответа не знал никто.
Глава 2 Тревожный зов
Город Черил гудел, как растревоженный улей.
На каждом углу, в каждом тёмном подъезде или полузакрытой лавке люди перешёптывались.
— Ты слышал? — торопливо шептала женщина в вылинявшей шали. — Говорят, это разбойники. Они вырезают целые деревни и теперь хотят добраться до нас…
— Разбойники? — недоверчиво качал головой её сосед, высокий худой мужчина. — Да кому мы нужны? У нас и так еды нет, одна шелуха от картошки. Скорее всего, кто-то нарочно душит Черил.
Слухи множились каждый день. Одни клялись, что видели «чужих людей» у городских ворот, другие уверяли, что сама земля перестала рожать пищу, прокляла голодом. Третьи — совсем безумные — говорили о «человеке в шляпе», но никто не видел его всерьёз.
Работы в городе было мало, цены на еду росли, а хлеб на прилавках исчезал быстрее, чем успевали привезти. Люди не понимали: почему месяцы идут, а запасы не восполняются? Кто стоит за этим?
Вскоре по улицам прошёл слух: глава города собирает жителей на главной площади.
Собралось всё, что могло выйти из домов. Старики с кривыми тростями, матери с детьми на руках, мужчины в старых шинелях. Никто не знал, что услышит, но все ждали хоть какого-то ответа.
На пьедестал вышел глава города — сухой, бледный человек в тёмном пальто. Его голос дрожал, но слова звучали отчётливо:
— Жители Черила, я обязан сообщить вам правду. В наш город приехал человек… крайне опасный. Мы не знаем, чего он хочет, но мы понимаем — он угрожает каждому из нас. Я призываю вас: оставайтесь дома. Не зажигайте лишнего света. Не показывайте, что город живой. Мы не можем рисковать.
Голос главы сорвался, но он взял себя в руки.
— Мы будем сообщать всё новое через радиопередачи. Сейчас — чрезвычайное положение. Держитесь вместе.
Толпа замерла. Сначала тишина, потом снова — рой шёпотов, тревожных и недоверчивых. Кто-то крестился, кто-то плевал через плечо, а кто-то смотрел в темноту улиц, будто там уже притаилась чья-то тень.
После речи главы города площадь опустела в считанные минуты. Люди, словно сговорившись, разбежались по домам, торопливо закрывали двери на все имеющиеся замки и засовы. Даже старые ржавые цепочки, давно забытые, вытаскивали и вешали снова.