Роза не плакала.
Она просто сидела у окна, смотрела на разрушенные улицы, на перекошенные вывески, на небо без звёзд — и молчала.
Слёзы давно закончились, а боль не уходила. Она просто притихла, осела где-то внутри, как пыль на старых книгах.
Иногда ночью она слышала шаги — ей казалось, будто Саша возвращается.
Она вставала, шла в коридор, но там всегда было пусто. Только скрип половиц и холод.
Папа знал, что она всё ещё ждёт, но не напоминал об этом. Просто укрывал её пледом, садился рядом и сидел в тишине.
Город будто вымер.
Старые дома стояли полуразрушенные, фонари давно не горели. Улицы покрылись трещинами, как старая кожа.
Молчаливый больше не появлялся — никто не попадался в его ловушки. Но это молчание было страшнее любого нападения.
Люди боялись не шума, а тишины.
Иногда вдали слышались взрывы — кто-то пытался выбраться, кто-то пытался выжить.
Роза смотрела на эти вспышки, прижимала ладони к груди и шептала:
— Пусть это не он. Пусть это не наш дом.
Папа стоял за спиной, молча.
Он больше не верил, что можно всё исправить. Но он всё ещё верил, что можно выстоять.
Жизнь шла — день за днём, завтрак за завтраком, ужин за ужином.
И только пустое место за столом каждый раз напоминало, что их семья теперь навсегда неполная.
Глава 19 Утро на осколках
Утро в доме Юли было глухим, как будто само время боялось издавать звук. На столе стояли две кружки с остывшим чаем; кто-то из них, кажется, пил ещё в полусне. Солнце пробивалось сквозь грязные стёкла и заливало комнату бледным, болезненным светом; в нём пыль плясала, как будто донельзя усталые вши.
Трое сидели за столом и смотрели друг на друга. Никто не торопился с речью — все звали слова в голове медленно, со сложностью, как будто они были непривычны к употреблению. Мальчик держал в руках фотографию, прикреплённую к картонке; он не выпускал её, словно та — последний тёплый кусок отчаянной правды.
— Мы не можем так дальше сидеть, — сказал он наконец, голос сорвался на низкую дрожь. — Это же… это же окно в прошлое. Если мы не сделаем ничего — они будут нас ломать потихоньку. Пока мы молчим, они правят.
Юля опустила взгляд и слабо улыбнулась, попытка силы, чтобы скрыть страх:
— Ты прав. Но думать легче, чем действовать. У нас нет ни ресурсов, ни связей. Мы — трое людей, у нас даже нет нормального оружия. Что мы можем сделать?
Виктор молча потер кружку ладонью, словно проверял, остыла ли она. Его глаза были усталыми, но в них просыпалась какая-то тёплая уголька рассудка. Он откинулся на спинку стула и выдохнул так, будто собирался наружу выгнать целую бурю мыслей.
— Надо начинать с простого, — сказал он, голос был хрипловат и ровен. — Рассказать ещё нескольким людям. Но осторожно. Люди сейчас… они напуганы и голодны. Они легко могут развернуться против нас, если им покажется, что мы сеем панику. Нам нужен план, и нам нужны союзники.
Мальчик глотнул, стиснул кулаки, взгляд его был слишком взрослым для его лет:
— Союзники… кто? Осталось несколько стоек соседей, старик Петров, кузнец на углу, да пара женщин, что ещё держат огород. Но они боятся. Они видели, что делал Молчаливый. Они не вылезают из домов.
— Боятся — это одно, — взял слово Виктор, — но бояться легко перекупить. Если кто-то принесёт еду, они сохранят молчание, и мы не сможем им навредить. Если же мы покажем им доказательства — и у них включится память, — тогда другое дело. Дело в том, как донести.
Юля сжала ладони, губы белые:
— Фотография — это риск. К тому же: он уже знает. Если доложили ему — а я думаю, что доложили, — значит, на нас могут выйти быстрее, чем мы поймём. Как ты думаешь, он узнал?
Момент тишины расцвел гулом в ушах. Виктор посмотрел в окно, будто отыскивая там что-то, что поможет ответить, и сказал медленно:
— Скорее всего — да. Когда человек владеет такой сетью, как у него, новости доходят очень быстро. Люди, которые выполняют его приказы, ходят по улицам, подслушивают, предлагают услуги, платят за молчание. Если фотография появилась — кто-то уже занёс её в какие-то уши. У него есть люди, которые живут в этом городе давно. Т.е. он знает достаточно. Я бы сказал: он скорее всего уже в курсе.
Мальчик побледнел, в горле пересохло.
— Значит… он уже идёт к нам?