— Я возьму на себя первые контакты, — сказал он. — Я буду наблюдать. Если кто-то подходит — ко мне. Если я вижу преследование — уйдём. Но давайте начнём с малого: завтра утром я зайду к Розе с двумя банками тушёнки и лампой. Вы придёте после меня — вместе мы предложим им защиту. И если они согласятся — это будет первый человек в нашем ядре.
Юля встала, тяжко, почти как человек, словно принимающий крест.
— Хорошо, — сказала она. — Завтра утром. Тихо. И никаких документов. Только люди.
Они договорились о сигнале: трех коротких стуков в окно — признак, что всё спокойно; два длинных — тревога. Миша улыбнулся, впервые с момента приезда эта улыбка была не деловой, а человеческой.
— И помните, — добавил Виктор, глядя каждому в глаза, — если нас поймают — мы не будем врать. Мы скажем правду. И пусть она звучит горько. Но уже не от страха — от силы и памяти.
Ночь обменялась шорохами; где-то за стеной скрипнула старая дверь, где-то послышался лай собаки. В темноте мира трое людей составили план: маленькое ядро, парочка продуктов, лампа и тёплые руки. Ничего громкого. Ничего героического. Только шаг в сторону света, который казался почти невозможным.
Мальчик снова свернулся на диване. Он не знал всех деталей, но чувствовал, как внутри растёт что-то — не страх, а причастность. И, может быть, впервые за долгое время, он заснул с мыслью, что завтра кто-то пойдёт к Розе не как вор, а как сосед.
А в разорённом городе, где всё держалось на тонкой ниточке, этот шаг уже был началом.
делили между собой обязанности — кто пойдёт к Розе, кто займётся наблюдением, а кто будет искать других выживших, — в другом конце города, где окна были заколочены досками, а воздух пах ржавчиной и пеплом, кипела ярость.
Тот самый человек, которого боялись произносить вслух — Молчаливый, — сидел в своём полуподвальном кабинете. Свет падал только с одной тусклой лампы. На столе — сотни листов, отпечатков, чёрно-белых снимков и вырезок из старых дел. Воздух был тяжёлым, от него звенело в висках.
Он с силой ударил кулаком по столу, бумаги разлетелись.
— Всё впустую, — произнёс он глухо, но в голосе уже прорывался металл. — Я проверил всех. Каждого. От первого до последнего. Где-то здесь ошибка, но где…
Он поднялся и начал ходить по комнате, тяжело ступая, будто сам вес своих мыслей мешал дышать.
— Эти… свидетели… они думают, я не узнаю? — продолжал он, вслух разговаривая с собой, будто рядом кто-то есть. — Думают, я ослеп, что ли? Они украли улики, замели следы, а теперь прячутся в своих подвалах и шепчутся обо мне.
Он резко схватил со стола папку и швырнул её о стену. Изнутри высыпались десятки карточек с отпечатками пальцев. На некоторых — свежие следы чернил, едва подсохшие.
— Я взял образцы у всех, — прохрипел он. — У торговцев, у сторожей, у детей, даже у тех, кто говорил, что не умеет писать. А результата — ноль. Ноль!
Молчаливый подошёл к столу и вытащил из ящика старый диктофон. Нажал кнопку.
Щелчок.
Глухой, будто из другой жизни.
— «Объект найден не был. Подозреваемые не поддаются проверке. Один мальчик выжил — не представляет угрозы». — Он слушал свой собственный голос и стиснул зубы. — Мальчик… да, этот мальчишка…
Он замер, словно внутри у него вспыхнула мысль. Но потом резко махнул рукой.
— Нет, это всё не то. Не ребёнок. Они все заодно. Эта женщина… как её… Юля. Да. И тот старик — Виктор. Они всё знают. Они держат фотографию. Но почему… почему я не могу их достать?
Он выдохнул. Веки дрогнули.
— Если я не могу поймать их честно, поймаю иначе. — Его лицо вытянулось, глаза блестели мрачно. — Пусть хоть кто-то расскажет. Добровольно или нет — не важно.
Он подошёл к стене, где висела карта города. Почти весь город был перечёркнут красными линиями — как следы ножа. Он ткнул пальцем в область, где стоял дом Юли.
— Здесь. Начну отсюда. Утром.
Он снял со стола черные перчатки, обтянутые кожей, и, медленно натягивая их, заговорил себе под нос:
— Они думают, я не дойду. Они думают, я отступлю. Но я не прощаю. Никогда.
На мгновение он остановился, посмотрел в отражение грязного окна — и впервые за долгое время сам себя испугался.
— Почти закончили, — произнёс он тихо, с той ледяной уверенностью, которая делает голос опаснее ножа. — Затеяли что-то против меня? Ну, что ж... конец им.
Он выключил свет, и комната погрузилась в тьму. Лишь тонкий луч из щели под дверью освещал папку с отпечатками — последним штрихом его мании.
Снаружи завыл ветер, и по улице прошёлся сухой песок. Где-то вдалеке, на другой стороне города, Юля и Виктор всё ещё обсуждали планы, не подозревая, что тьма уже выдвинулась к ним навстречу.