Наступила долгая, тягучая пауза.
Юля смотрела в одну точку, будто пытаясь переварить услышанное.
— Значит… Саша не просто погиб, он стал частью его мести, — тихо сказала она.
— Мы всё ещё не верим, — прошептала Роза. — Иногда кажется, что он войдёт в дверь.
Юля опустила голову.
— А тот мальчик… он выжил именно там, на собрании. Представляешь? Один из сотни. Его зовут Никита. Сейчас он живёт у меня. Мы с Виктором пытаемся понять, почему он остался жив. Может, случайность… а может, причина глубже.
Артём нахмурился.
— Виктор… это тот старик, что живёт на улице Рудненской?
— Да. Он знает многое. Он помнит город ещё до всего этого ужаса. Он помогает Мише. Мы хотим собрать людей — тех, кто ещё верит, что можно что-то изменить.
Роза усмехнулась — грустно, почти безжизненно.
— Собрать людей… Здесь и десятка живых-то не осталось. Люди боятся даже шептать его имя.
— Значит, мы будем шептать громче, — твёрдо ответила Юля.
В её голосе появилась та уверенность, которую она не чувствовала уже много лет.
Роза посмотрела на неё и вдруг сказала:
— Саша верил, что кто-то продолжит. Может, ты и есть этот “кто-то”.
Юля не ответила. Просто встала и подошла к окну. На улице шёл дождь, капли стекали по стеклу, отражая дрожащий свет свечи.
— Я не знаю, кем я стану, — прошептала она. — Но я не позволю Молчаливому остаться безнаказанным.
Сумерки опускались на город, как грязное покрывало. Холодные улицы были пусты, ветер гнал пыль и мусор между разбитыми окнами и ржавыми воротами. Виктор шёл медленно, прижимая к груди потрёпанную фотографию — ту самую, где когда-то были выбиты странные цифры: 1551, 1941. Он смотрел на неё и не понимал, что именно в ней тревожит. Но чувствовал — это ключ.
Он уже обошёл десяток домов. В одном не открыли, в другом изнутри слышалось лишь тяжёлое дыхание. Люди боялись. Даже имя Молчаливого теперь произносили только шёпотом.
— Никому не нужно знать, — пробормотал он себе под нос. — Никому не нужно… кроме нас.
Дверь следующего подъезда поддалась со скрипом. Он постучал в первую дверь — тишина. Вторую — тоже.
Третья, четвёртая, пятая — всё одно. Только звуки ветра и шорох старых газет по полу.
Выходя на улицу, Виктор остановился. Где-то за спиной — тихий, едва различимый звук мотора.
Он обернулся.
У обочины стоял чёрный фургон.
Такой же.
Тот самый.
Сердце в груди стукнуло раз, другой — и застыло.
Из машины вышел человек. Шляпа закрывала половину лица, длинный плащ тянулся по земле. Он двигался медленно, но уверенно, как тот, кто знает, что жертва уже не уйдёт.
Виктор понял всё мгновенно.
Он бросился обратно в подъезд, едва не споткнувшись о порог. Захлопнул дверь, прижал её всем телом.
— Только бы не успел, — шептал он, вжимаясь в дерево, чувствуя, как оно дрожит под пальцами.
Но через секунду дверь подалась.
Будто кто-то толкнул не человеком — силой. Неестественной, тяжёлой.
Замок с треском вылетел, дверь ударила Виктора в плечо.
Перед ним стоял Молчаливый.
Без слов. Без выражения. Только глаза — как ледяные пустые дыры.
Он не успел даже вскрикнуть.
Грубые руки натянули на голову мешок. Воздуха не хватало.
Он пытался брыкаться, звал кого-то, сам не знал кого. Но никто не откликнулся — город давно перестал слышать чужую боль.
Виктора тащили. Слышался скрип гравия под ботинками, потом — металлический щелчок багажника.
Его бросили внутрь, крышка с грохотом захлопнулась.
Он пытался рвать верёвки, сбить мешок с головы, стучать по крышке — ничего.
Фургон рванул с места, трясясь на ямах.
Виктор вдохнул — воздух пропах бензином и железом.
Он попытался крикнуть — и в тот же миг удар. Сильный, хлёсткий.
Щёку обожгло болью.
Тьма разлилась перед глазами.
Последнее, что он успел услышать — ровный звук мотора и шёпот где-то рядом:
— Поздно, Виктор. Ты слишком много знал.
И всё стихло.
Глава 27 Не понимание и страх
Кому нужен Виктор? Зачем его куда-то забрали? Куда его повезли?
Очень много вопросов — и ни одного ответа.
Никто из знакомых даже не подозревал, что произошло. Никто не знал, где Виктор. Казалось, он просто исчез, растворился в этом городе, полном недосказанности и лжи.
Это был первый случай, когда всерьёз украли человека. И все будто боялись в это поверить.