Он не сказал это вслух. Он просто наблюдал за Виктором — за тем, как тот сжимал губы, как взгляд его иногда уходил куда-то в прошлое. Было в нём что-то, что хотелось распутать, но Миша пока не мог понять: это память, или скрытая вина? Почему Виктор казался не совсем тем, кем был вчера? Почему он на мгновение застенчиво отвёл взгляд, когда услышал слова молчаливого о «жести»?
— Он прячется, — сдавленно сказал Миша наконец, но уже не обращаясь ни к кому. — Возможно, в другом городе. Он искал сцену. Он — не просто убийца. Он охотник за вниманием.
Юля подошла к нему и положила руку на плечо. — Мы разберёмся, — прошептала она. — Но сейчас самое главное — выбраться и найти дорогу. А потом — правда.
Виктор стоял немного в стороне, и в его глазах мелькнуло воспоминание: детский смех, чья-то шляпа, какой-то миг на перекрёстке улиц, и запах металла. Он встряхнулся, будто прогнал тень, и ответил ровно:
— Мы действуем завтра. На рассвете. Никто из нас не умрёт по сценарию этого человека. Ни один.
Но сомнение уже поселилось между ними, тихое и зубастое, как паук в углу. И у каждого в сознании тихо прокручивалась одна мысль: чтобы разрушить тьму, им придётся столкнуться не только с внешним врагом, но и с теми, кто сидит внутри них самих.
Они сидели в тёмной сырой комнате, и каждое дыхание казалось каким-то предательским — будто оно отдавало последние крошки тепла наружу. Пустота вокруг давила сильнее, чем стены: ни еды, ни воды, ни одеял — только голый холод камня и плесень, что въелась в одежду и в кожу. Надежда угасала так же ровно, как и свет в их глазах; казалось, что здесь действительно можно просто сгореть тихо и бесследно.
И в этот самый ужасный момент в комнату вошёл кто-то в форме — не громко, ни с треском, а как будто скользя по полу. В тёмных лучах фонаря его силуэт казался чуждым, механическим. Он подошёл без лишних слов, схватил Розу за волосы и, не давая ей даже крикнуть, вытащил наружу, как картина вырывается из рамы. Роза — её рука, её взгляд — всё это смазалось в мгновенном ужасе. Дверь захлопнулась, и по коридору эхом прокатился глухой стук.
Остались четверо. Сердца у всех застучали в один короткий гул, похожий на набат. Мальчик прижался к стене, губы синие от холода и страха; Юля уткнулась в ладони, пытаясь сдержать слёзы; Виктор стиснул зубы так, что виски набухли; а Миша… Миша застыл в ступоре. Ему казалось, что мир вокруг сжался до размера этой комнаты и что воздух стал каким-то вязким, будто его можно было резать ножом.
Он видел, как уносили Розу. Он слышал её короткий звук — не крик, а какое-то задыхание, смешанное с болью. И где-то внутри у Миши что-то щёлкнуло и оборвалось. Это не было просто страхом — это было невыносимо личное. Он любил Розу. Это осознание ударило в самую середину: не громко, но окончательно. Всё, что раньше можно было игнорировать или откладывать, теперь требовало немедленного ответа.
— Я сейчас её достану, — прошептал он, и слова эти прозвучали ровно и просто, как приговор.
Юля уставилась на него с ужасом и надеждой одновременно:
— Миша… нельзя—
— Я не брошу её! — отрезал он. — Я не уйду отсюда и не позволю им делать с ней что хотят.
Он кинулся к двери. Дверь была тяжёлой, железной, с несколькими замками и скользкими ржавыми засовами. Он с гневом ухватился за ручку, потянул, толкнул, стукнул плечом — всё бесполезно. Замки не поддавались; на них виднелись кольца старой краски, отпечатки чужих рук, и каждый из этих следов казался клеймом: «не пройти».
— Там по ту сторону охрана, — проговорил Виктор ровно, наблюдая за Мишей. — Они сделали всё серьёзно. Это не так просто, как ворваться и вытащить кого-то.
— Я знаю, — ответил Миша, но слова эти не были признанием бессилия. Это было обещанием, которое он дал себе и Розе одновременно. — Я придумаю, как. Я не уйду.
Мальчик забормотал что-то нестройное, почти бесчленораздельное, но в его звуке слышалась просьба: «Не оставляй». Юля отошла к стене, опёрлась лбом о холодную штукатурку и впервые позволила себе маленький рывок — короткий всхлип, как будто выпустила воздух, который держала в себе целые недели.
Они стояли и слушали тишину, которая теперь была иной — гудящей, наполненной ожиданием боли. Никто не знал, что делать дальше. В голове у каждого крутились сценарии: вырываться в лобовую — и погибнуть; ждать и надеяться, что их не превратят в зрелище; попытаться торговаться — и получить отказ; пробовать хитрость — и быть ловко перехваченными.