Внутри Миши не было ни плана, ни расчёта — была только пульсирующая, горячая необходимость. Она делала его быстрее, чем мысли; он чувствовал, как внутри всё сосредоточилось на одной точке — на двери, за которой сейчас могла быть Роза. И в этом ощущении было и ужасное, и простое облегчение: наконец была ясность. Либо он сделает, либо умрёт, пытаясь.
— Слушайте, — сказал он тихо, обращаясь к остальным. — Я попытаюсь ещё раз. Пока я буду пробовать, вы — скрывайтесь, придумывайте, как можно отвлечь охрану. Если у меня не получится — отступаем, готовим план второй. Но я не могу сидеть сложа руки.
Виктор посмотрел на него внимательно, исследуя лицо друга, затем медленно кивнул. Юля, не в силах спорить, положила руку на плечо Миши, как будто передавая часть своей силы. Мальчик поднял глаза — в них горел небольшой огонёк веры.
Они знали, что этот шаг опасен. Но большего выбора не было: либо действовать, либо смириться с тем, что им уже ничего не принадлежит — ни еда, ни свобода, ни лица тех, кого любишь. И когда Миша снова приложился ко двери — не с надеждой, а с решимостью, — его кулаки дрожали не от страха, а от решимости идти до конца.
Они сидели уже там вчетвером. Прошёл, может, час… может, два — никто не знал. Время будто растворилось в этой сырой тьме, где единственным звуком было их дыхание.
Но вдруг — крик.
Резкий, пронзительный, будто ножом по стеклу.
Крики Розы.
Громкие, отчаянные, словно от самого страха.
— Помогите! Не трогай! — доносилось из-за стены.
У Миши будто что-то оборвалось внутри. Сердце колотилось, он не знал, что делать. Руки дрожали. Он подошёл к двери, ударил по ней кулаком.
— Эй! Выпустите её! — закричал он, но в ответ была только тишина.
Крики за стеной становились всё громче.
— Я не хочу её потерять, — вырвалось у него почти шёпотом.
— Пусть заберут меня, но не её… — голос дрожал.
И вдруг он понял, что сказал это вслух.
Тишина.
Все трое — Юля, Виктор и мальчик — смотрели на него.
— Ой… — только и смог сказать Миша, опустив глаза. — Я проболтался.
Но крики не прекращались. Они били прямо в сердце. Паника сжимала грудь, дыхание становилось неровным.
Виктор осторожно подошёл к нему, положил руку на плечо.
— Всё будет нормально. Её вернут, слышишь? Всё будет хорошо.
Миша резко поднял взгляд. В его глазах было что-то холодное, тяжёлое.
— А откуда ты знаешь, что всё будет хорошо? — тихо спросил он.
Виктор замер, не зная, что ответить.
— Просто… чувствую, — сказал он и отошёл в сторону.
Миша продолжал стоять у двери.
С каждой секундой крики становились слабее…
и тишина — страшнее.
Миша всё ещё стоял у двери.
Сквозь холодную тишину подвала доносились какие-то едва различимые звуки — не крики, не плач… а что-то иное, странное, тревожащее. Он не понимал, что происходит за стеной, но внутри всё сжималось от ужаса.
Мысли путались.
Он стоял, прижимая ладони к металлу двери, будто надеялся хоть так защитить Розу.
Что они делают с ней? Почему всё так тихо?
Он чувствовал, как паника постепенно превращается в злость.
И тут снова — эта мысль.
Виктор.
Миша медленно обернулся. Тот сидел в углу, уткнувшись в колени. Молчал. Но в его молчании было что-то... неестественное.
Он ведь что-то знает. Я чувствую.
Миша не произносил это вслух, но взгляд его стал жёстким, пронизывающим.
Почему ты всё время такой спокойный, Виктор? Когда все паникуют — ты молчишь. Когда она кричала — ты просто стоял. Почему?
Он отвёл глаза. Не время. Не сейчас.
Сначала — Розу спасти. Потом уже всё остальное.
Но внутри всё кипело.
Миша не мог понять — кто на самом деле враг? Молчаливый? Виктор? Или, может, сам страх, что разъедает их изнутри?
И чем дольше он слушал приглушённые звуки за стеной, тем сильнее становились его подозрения.
Виктор не поднимал глаз, будто знал, что на него смотрят.
В комнате стало тяжело дышать.
Все сидели, прижавшись к холодной стене.
Воздух был тяжёлый, душный, пах плесенью и железом. Никто не произносил ни слова — будто боялись, что любое дыхание привлечёт беду.
Миша сидел чуть поодаль. Его глаза метались то по потолку, то по полу, будто он искал хоть какой-то выход, хоть малейший намёк на спасение.
Он дрожал.
Не от холода — от страха. От бессилия. От того, что не мог помочь ей.
И вдруг дверь резко распахнулась.
В комнату вошёл он. Молчаливый.
Тот самый. Весь в чёрном. Только на этот раз без шляпы.