И впервые все увидели его лицо.
Бледное, с серыми, как сталь, глазами. Никаких эмоций. Только усталость и злость.
Он стоял посреди комнаты, глядя прямо на них.
— А я, — тихо сказал он, — придумал.
Его голос был спокойным, но в нём звучала такая холодная насмешка, что по коже пробежали мурашки.
— Вы ведь сами не дали мне человека. Чтобы я его прикончил.
Он сделал шаг вперёд.
— Вот и ладно. Значит, после Розы… кто следующий?
И в ту же секунду начался ад.
Миша вскрикнул. Громко, отчаянно.
Он вскочил, начал бросать всё, что попадалось под руку — пустое ведро, камень, железную миску.
— НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! — закричал он, срывая голос. — НЕ СМЕЙ!
Он бросился вперёд, пытаясь прорваться к двери, где виднелся коридор.
Но Молчаливый одним движением отбросил его назад.
Миша ударился спиной о стену — резко, с хрустом. Боль прошла по всему телу. Он зажал рукой спину, стиснув зубы, но не сдался.
— День-два, — холодно сказал Молчаливый. — И я выберу, кто следующий.
Он вышел, захлопнув за собой железную дверь.
Тяжёлый звук ударился о стены и стих.
Миша остался сидеть, почти не дыша.
Боль пульсировала в позвоночнике, но сильнее боли было отчаяние.
Он смотрел на ту самую дверь и тихо прошептал:
— Розы… больше нет?..
Юля отвела взгляд. Виктор молчал. Мальчик просто сидел, сжав колени к груди.
Миша опустил голову. Его руки дрожали.
Нет. Нет, не может быть. Она жива. Она должна быть жива.
Он повторял это про себя, снова и снова, будто заклинание.
Я просто хочу её увидеть. Хоть раз. Хоть на минуту. Пусть со мной что угодно случится, только бы она жила.
И в тот момент он понял — это уже не просто страх.
Это любовь, спрятанная под отчаянием.
И она делала боль только сильнее.
Глава 38 Сладкая булочка
Шли секунды, минуты, часы — и Розы всё не было.
Четверо сидели в темноте, и с каждой минутой руки у них опускались всё ниже: не от усталости, а от безнадёжности. В комнате, где они оказались, стало как-то особенно тесно — будто воздух съежился и вытянул у них из грудей последнюю силу. Без Розы было пусто, как без звука; в их душах зияла дыра, которая не зарастала ничем.
И внезапно в дверях появились двое. Высокие, широкоплечие — словно стражи из чужой, холодной сказки. Их шаги были тяжёлыми и уверенными; лица — безликими за маской спокойствия. Они вошли и, не церемонясь, сказали так, будто приносили последние новости с рынка:
— Ваша уже… убита. Сладкая булочка была сочной. Проходим в зону, где можно поесть.
Слова ударили по ним, как ледяной дождь. Юля зачарованно уставилась на людей в форме; мальчик глотнул воздух так, будто его горло пересохло. Миша встал, сердце колотилось бешено — но ног не слушалось. Виктор стоял, стиснув кулаки, глаза его застыли.
Стражи двинули их вперёд.
— Быстрее, а то и вас не будет, — бормотал один, и в голосе его не было ни малейшего сожаления.
Их повели по длинному коридору. Свет там был холодный и редкий; стены — в пятнах и следах. С каждой пройденной дверью запах становился гуще, толще, и уже через пару шагов они поняли: это не просто залы или склады. Это — место, где всё живое оказывалось чужим.
Дверь вели их тяжело. Когда её открыли, ударил в нос густой, дрязглый запах — запах, который трудно назвать словами, но который засел в горле, оставляя горькое послевкусие. Они шагнули внутрь и оказались в длинном коридоре, где по обе стороны — ряды дверей. На каждой — табличка с именем. Света почти не было; влажность стекла давила на кожу. По стенам стекала какая-то слизь, и всё вокруг было чуждое, скользкое, словно само время тут подало признаки разложения.
И в одном из этих мест — на табличке — было имя, которое заставило Юлю рухнуть: «Роза Любинская».
Слова прочитала она, и мир вокруг как будто ушёл из-под ног.
— Я не войду, — прошептала Юля; голос её сразу оборвался на крике, и слёзы прорвались, не спрашивая разрешения. Она шагнула назад, прижалась к стене, руки её тряслись.
— Без нытья, — сказал страж ровно. — Входит только один.
Они толкнули Виктора. Он не успел опомниться; его втолкнули в дверной проём, и масса людей оказалась за ним, будто подпихнув его к обрыву.
Дверь закрылась за ним. Сначала в тишине, потом — звук, который эхом проехал по коридору, и в нём было всë: металл, шаги, чьи-то тяжёлые удары. Виктор, казалось, дернулся от запаха ещё раньше, чем его глаза увидели то, что лежало внутри.
Он вернулся, опустил взгляд, а на губах у него — было такое, чего не забыть: лицо побледневшее, глаза пустые. Он увидел Розу — не живую, не ту, с которой они смеялись и спорили, а тело в сидячем положении, всё ещё сыплющееся горечью, с рвотой на одежде. Это было жестоко и немножко нереально — как будто кто-то поставил её в позу, чтобы она выглядела живее, чем была.