Её слова как будто разбудили что-то в них: огонёк злости, который мог перерасти в план. Миша почувствовал, как где-то внутри снова загорается надежда — слабая, дрожащая — но он ухватился за неё, как за спасительную соломинку.
Но надежда тут же была растоптана новой порцией ужаса. Стражи вернулись и повели их по тому же коридору. Те же двери, те же таблички, тот же скользкий налёт на стенах. Когда открылась дверь на ту комнату, куда их вели, запах ударил в лицо со всем своим нечеловеческим наглостью. Отвращение поднялось как волна: мальчик и Миша стошнили почти одновременно; Виктор и Юля не сдержались тоже. На полу застыл их рвотный след, грязный и бессильный.
Они стояли перед телом Розы — и это было не тело, которое можно понять или простить. Оно лежало так, что каждый мускул в груди сжался. Цвет — серо-синяя бледность, глаза закрыты; всё вокруг казалось натянутым, как струна. Никаких подробностей — только общая, холодная, безнадёжная картина. Не нужно было слов, чтобы понять: это преступление. Это была чёрная дыра в их жизни.
Тот, кто раньше казался им человеком, теперь выглядел чудовищем на все сто процентов. Они знали это обо всём: по его действиям, по слову, по его спокойной, отрешённой манере. И хотя в их головах всё ещё мелькали сомнения — в Викторе, в себе, в том, что можно доверять даже собственному сердцу — сейчас это значение теряло силу: перед ними стоял человек, который ломал жизни.
— Режьте, — сказал Молчаливый, и его голос был обыденен, как чей-то деловой приказ. — Возьмите ножи. Приготовьте ужин.
Он раздал каждому нож — холодные, блестящие, тяжёлые в руках. Пять человек в комнате с тремя ножами, с одним телом, с безумием в глазах одного из тех, кто держал их в плену. Страх этот не был кинематографическим — он был плотный, реальный, он въедался в мышцы, в горло, в мысли.
Ни один из них не мог сделать шаг. Ужас парализовал руки, мысли, выбор. Нельзя было представить себе ничего мерзостнее, чем превратить подругу в еду, в материал для чьей-то похоти. Это было не только преступление против тела — это было убийство человеческого достоинства, и это невозможно было принять.
Юля взглянула на нож в своих руках так, словно в ней отражалось всё человеческое; она сплющила губы и вскрикнула:
— Нет. Мы не будем этого делать. Никогда.
Молчаливый улыбнулся — безтрепетной улыбкой, от которой холодело. Он знал, что сказал, потому что хотел увидеть реакцию. Он хотел показать власть: он мог заставить, он мог сломать. Но видел он и другое: в глазах у четверых уже горело что-то иное — не покорность, а стремление понять, найти слабость, собрать осколки и, может быть, когда-нибудь отомстить.
Юля с трудом выдавила из себя слова:
— Это не его последняя ошибка. Мы узнаем правду о нём. И мы уйдём отсюда.
Миша стоял и чувствовал, как во рту у него горчит стыд и тошнота; каждый вдох давался с трудом. Он хотел крикнуть, рвать двери, спасать — но не мог, потому что тело не слушало. И всё, что оставалось — это тихая, жгучая клятва: я не позволю, чтобы это было напрасно.
Они вернулись в ту же каморку. Двери за ними захлопнулись, и снова — темнота, и снова — пустота. Но теперь в каждом из них поселилось не только отчаяние: поселилось и решимость. Решимость не дать этому человеку оставаться непойманным.
Глава 40 Собрание в тени
Зал для собрания был больше похож на зал совещаний у крупного бизнеса, чем на укромную базу преступной группировки. В мерцающем свете люстр — слишком ярких для такого места — ряды людей сидели, как на официальном приёме: ровно, терпеливо, с тем видом, который выдают деньги и привычка не задавать лишних вопросов. Их было много — не десять, не двадцать, а порядка сорока. Сорок лиц, которые смотрели в одну точку и слушали голос, от которого зависело их завтра.
Он вошёл не так, как обычные люди входят в помещение — без спешки, но с ощущением, что воздух вокруг подстраивается под него. Он снял шляпу и стоял несколько мгновений, пока взгляд его, холодный и внимательный, пробежал по рядам. В темноте плеч и теней он выглядел куда спокойнее, чем следовало бы ожидать от человека, чьё имя на слуху в нескольких городах.
— Внимание, — сказал он тихо, и эта простая команда разом уняла даже шуршание бумаги. — У нас есть вопросы. Вопросы — о тех, кого вы видели в прошлом. Вопросы — о тех, кого вы упустили.
В зале поползла напряжённая дрожь. Некоторые лица напряглись; кто-то глубже залег в кресле. Взгляды то и дело встречались и отводились — люди, которые привыкли к тишине, сейчас не знали, что сказать. Деньги добрых слов не давали — они давали молчание и исполнительность. За спинами у всех было что-то большее, чем страх: была выгода и привычка к власти того, кто платил.