И тогда — вши.
Сначала одна, маленькая и ужасно живая, проползла по её локону. Роза невольно дернулась, рука схватила волос и, словно в тоске, потянула. Из тёмных прядей повылазило ещё. Они ползли, сверлились в кудрях, цеплялись за кожу. Одна, самая наглая, медленно поползла к её уху, и Роза почувствовала холодный шорох на веке; внутри что-то отчаянно шевельнулось. Она почувствовала тошноту и омерзение — не к себе даже, а к миру, который это позволил.
Юля едва сдержала оцепенение; Виктор сделал шаг вперёд, как будто хотел защитить её, но руки были бессильны. Молчаливый шёл рядом и смотрел — не с сочувствием, а будто с тем чувством удовлетворения, которое испытывает умелый охотник, положивший жертву в нужную яму.
— Иди, — сказал он тихо, вполголоса. — Ступай и говори. Голос у тебя уравновешенный, ты вернёшь людям смысл. Скажи им, как они предали тебя. Скажи им, где искать виновных. Пусть придут. Пусть увидят.
Он дал Розе адрес — точную точку на карте кирпичных коробок и треснувших дворов. Она, будто в тумане, восприняла это как приказ: кивнула и пошла. Её шаги были неуверенные, как у того, кто забыл, как ходить. Улица, разделённая тенью и светом, вдруг наполнилась мелкими силуэтами за окнами — глаза, вглядывающиеся, любопытные и настороженные. Кто-то заглянул из подъезда; кто-то отпрянул в темноту. Люди чувствовали, что начинается что-то — и тянулись, чтобы увидеть. Любопытство убивает осторожность быстрее, чем страх.
Роза подошла к первой двери. Её рука дрожала, но она постучала. Скрипнула дверь, и в щель выглянула старуха с запавшими щеками. Её взгляд на Розе был не добрый и не злой — просто пустой, как окно. Роза заговорила голосом, который казался чужим:
— Они виноваты, — сказала она ровно. — Это всё их дело. Они сделали со мной это — они предатели. Идите на этот адрес, там всё увидите.
Слова падали в ночь как камни; за ними потянулось шорохом малое стадо. Люди начали перешёптываться, выходить из домов, оглядываясь, не в силах понять: правда ли это, или новая уловка. И как раз к этому Молчаливый и стремился — к сумятице, к движению толпы, к огню слухов.
Он стоял в тени и смотрел, как люди, мягко говоря, напуганы и взволнованы, записывают адрес в блокнотах, шёпотом пересказывают друг другу. Его глаза блестели так, что казалось — в них горит собственный огонь. Внутри него росла уверенность: план сработал.
Когда Роза ушла дальше, он улыбнулся — без звука, с холодной победой на лице. Затем шагнул в лёгкую спираль внутреннего восторга: весь город соберётся в указанном месте; люди пойдут, поддавшись жажде возмездия. И он увидел уже, как туда потянутся те, кто уязвим, те, кто голоден и одинок. Их доверчивость станет ловушкой.
— Глупая ты, — прошептал он, когда Роза отошла достаточно далеко. — Какая же ты глупая.
Он вытащил из кармана маленький блокнот, где мелкими буквами были выписаны имена улиц, номера домов, маршрут толпы. Перечеркнул одно имя — и рассмеялся. Это смех, не похожий на человеческий: резкий, сухой, хриплый, рвущийся наружу, будто из пустоты, где никто не жил.
Смех его раскатился по улице болезненно и слышно далеко. Люди всмотрелись в темноту, кто-то отдернул голову, кто-то насторожился — но остановиться уже не могли. Любопытство и страх подгоняли их, давали неизвестную силу.
Молчаливый опустился на пригорок, залез в ворота своего дома и прислонился спиной к холодной кирпичной стене. Сердце стучало спокойно, но внутри — лёгкий трепет: всё шло в нужном направлении. Ему казалось, что он видит перед собой стол, полный добычи, и людей, которые придут туда наивно и с радостью.
Он представил подвал — тёмный, сеть клеток, маленькие окна без света. Там будут они — те, кто придёт по его адресу. Он видел их лица, видел, как исчезают их крики в глухой толщее подполья. И это возбуждало его до дрожи.
Он смеялся всё громче. Смех срывался в удавистые звуки, разносился по пустым улицам. Ночь, казалось, слушала и отвечала глухим эхом. В этом смехе слышалось не просто безумие — слышалась победа того, кто чувствует себя выше мести и закона.
Он всё ещё не знал, что в обмен на эту победу он отдал куда-то часть своей человечности. Но это было про запас — его мысль не тянула назад. Перед ним расплывался горизонт других городов, полных людей, полных пищи, полных возможностей. Здесь ему стало скучно. Здесь он просто раздувал слухи. Там — можно жить по-настоящему.