Мальчик забрал из рук Виктора документы — дневник, списки, резюме Молчаливого, отпечатки, папки. У него дрожали пальцы — он понимал, какой ценой всё это добыто.
А Юля наклонилась над Розой, шлёпая по щекам:
— Роза! Слышишь меня? Роза, ну давай! Дыши, пожалуйста!
Роза была бледной, как простыня. Пульс тонкий, еле заметный.
Виктор опустился рядом, хватая её за руку так, будто боялся потерять навсегда.
— Роза… пожалуйста… я… без тебя…
И только спустя минуту, которая казалась вечностью, Роза вздрогнула, шумно вдохнула, моргнула.
— Виктор?.. — прошептала она почти неслышно.
— Я здесь… — только и смог выдохнуть он, прижимая её ладонь к своей щеке.
В это время в базе Молчаливого кипел настоящий ад.
— НЕНАВИЖУ! — Молчаливый швырял стул об стену. — Вы все… бесполезные, бестолковые твари!
— Но босс… — попытался произнести один из охранников.
Удар кулаком в нос оборвал фразу. Парень рухнул, из ноздрей хлынула кровь.
— ИДИОТЫ! — орал Молчаливый. — Как вы могли их упустить?! Как вы вообще дышите?!
Но вдруг с верхнего этажа раздался крик:
— Молчаливый! Тут… тут ваши шкафы открыты! Дневника нет! Ничего нет! Все документы забрали!
И мир для Молчаливого перевернулся.
— ЧТО?! — он побледнел, как мертвец.
Он ворвался в комнату, рывком откинув дверь. Его руки тряслись, когда он проверял одно хранилище за другим. Пусто. Папки разодраны. Документов нет. Самое главное — его личный дневник исчез.
— Кто… знал? — выдавил он. — Кто ЗНАЛ, что он здесь?!
Один из людей открыл рот — но не успел.
Молчаливый достал нож.
— ВСЁ. — его голос стал низким, почти нечеловеческим. — Это всё. Вы все МНЕ врёте. Вы ВСЕ хотите меня предать.
Первый крик разорвал тишину мгновенно.
Молчаливый зарезал его одним движением. Потом второго. Потом третьего.
Он не кричал — он рыдал, смеялся, снова кричал, снова резал. Это была ярость человека, который понял, что проиграл.
На втором этаже стояла кровавая буря. Люди падали один за другим, крича, закрываясь руками, моля.
— Я вас… всех… ненавижу… — шептал он, заливаясь чужой кровью. — Я… не могу… больше жить…
Из двадцати людей в живых осталось только двое — охранник и он сам. И охранник прожил ровно несколько секунд: Молчаливый спустился и перерезал ему горло.
Он остался один.
Среди тел.
Среди крови.
Среди пустоты.
Он осел на пол, обхватил голову руками и закрыл глаза. Впервые за много лет он почувствовал что-то похожее на боль, но не физическую. Он наконец увидел себя — монстра, который уничтожил всё, что было его жизнью.
И сказал тихо, почти шепотом:
— Я… не человек.
Мне… не жить дальше.
И впервые ему стало по-настоящему страшно — не за себя, а от себя.
Молчаливый сидел на холодном полу, среди тел, среди крови, среди своего собственного безумия. Тишина давила так сильно, что казалось — она способна разорвать уши. Он смотрел в одну точку, будто взгляд его провалился куда-то внутрь, туда, где он много лет боялся оказаться.
Он впервые позволил себе думать. Настояще, честно. Без злобы, без маски, без своих ледяных приказов.
— Зачем… я всё это делал?..
Голос его был почти детским. Сломанным. Спотыкающимся.
Он закрыл лицо руками, сжав пальцы в кровь.
Мысли хлынули, как раскрывшаяся старая рана.
Он вспомнил своё детство.
Грязный двор. Мать, которая швыряла в него всё, что попадалось под руку.
Пьяный отец, который вёл в дом людей — и никто не выходил оттуда живым.
Страшный шёпот соседей:
«Его отец людоед… сын таким же станет…»
Тогда он клялся себе, что никогда не будет похожим на него.
А потом… стал хуже.
— Я же… ребёнком был… — прошептал он. — Я же не хотел таким быть… Я боялся всего… Я дрожал от шагов…
Он попытался вдохнуть, но воздух будто застрял в груди.
— Меня… предавали все. Я ведь был тревожным, тихим. Самым слабым. А сейчас… кем я стал?
Он огляделся — на полу были его люди. Те, кому он когда-то верил. Те, кем пользовался. Те, которыми манипулировал так, что они даже не понимали, что живут чужой волей.
Теперь они лежали неподвижно.
Его руки дрожали:
— Я же… любил манипулировать. Да… Я во всём искал только выгоду. И все были правы… я и правда… чудовище.
Он вспомнил, как впервые убил. Тогда его поймали. Посадили.
Год в тюрьме. Один год — за то, за что нормального человека бы посадили навсегда.
Он не понимал, как вообще вышел. Почему мир позволил ему снова ходить по улицам.