— Твою мать!
Что же мне так не везет. Такое информативное письмо, и в самом конце, который мог прояснить всю эту историю, снова размытые чернильные пятна.
Я лихорадочно просмотрела все оставшиеся письма. Позже мая 1994 ничего нет. Это последнее письмо, которое они написали. По крайней мере, если эта стопка — это все.
Я встала и принялась ходить из угла в угол, вертя в руках резинку для волос. Итак, хоть что-то у меня есть. Была какая-то фотография, на ней было что-то ужасное. Наверное, какое-то преступление. Уве почему-то решил, что это его отец, но это был не он. Но кто тогда? И как такое возможно? И почему? Это письмо прибавило еще больше вопросов, а ответов не дало.
Но после его прочтения мой интерес снова возрос. Теперь я хотела не просто отвлечься от своих мыслей, но все таки дойти до конца и понять, что произошло. Даже если брать самый простой вариант: старики умерли, а Уве был так обижен, что просто их похоронил и не стал даже заходить в этот дом, потому там все так сохранилось, все равно интересно, что же это за история с фотографией и грехами.
Я села и продолжила читать другие письма, более ранние. Все то же самое, но я не отрывалась, пыталась уловить каждое слово, увидеть в нем другой смысл, незримый, недосказанный.
Я прочла почти все, что было в стопке, но ничего нового не узнала. Видимо, их пробило на откровения только в самом конце этой странной переписки самих с собой.
Одним и тем же делом я могу заниматься часами, и так бы и случилось, но меня отвлек папа. Я услышала, как он поднимается по лестнице, и быстро спрятала свои сокровища. Он тихонько постучал и заглянул в комнату.
— Можно?
Я кивнула. Папа присел рядом на кровать.
— Летиция, у тебя все в порядке?
Снова кивок.
— Ты пишешь мне о простых вещах. Но я хочу знать о тебе больше.
Я недоуменно дернула головой.
— Например, как тебе в лицее? У тебя появились друзья?
В душе у меня все перевернулось, но мое лицо осталось нетронутым, как обычно. Я отвернулась.
— Ну хорошо, — папа встал. — Скажи… Напиши, если захочешь. Но если не хочешь делиться, ничего страшного. Спокойной ночи.
Закрылась дверь сначала в моей комнате, потом в папиной. Я выждала пять минут, убедилась, что он точно улегся спать, а потом беззвучно закричала в подушку. Вскочила с кровати и стала судорожно ходить туда-сюда по комнате, вертя спиннер. Я не понимаю, что я чувствую. Злость? Раздражение? Грусть? Могу определить только цвет чувства: темно-зеленый. Эта неопределенность вводит меня в панику. Я останавливаюсь и стараюсь дышать и сфокусироваться на мыслях, а не чувствах, как учила меня врач.
Он хочет знать, есть ли у меня в лицее друзья. После того, как я собой разбила единственные отношения, какие видела в жизни: его и мамы. Единственные, какие были для меня важны. Как я могу с кем-то создавать связь, дружескую или любовную, если я такая.
Хельмут и Урсула писали в своем письме, как их погубило молчание. Они промолчали, когда кто-то совершил что-то ужасное, они промолчали, когда сын все понял не так. Я понимаю их. Хоть я не такая, как они, я понимаю.
Я помню, как стояла рядом с мамой и понимала, что нужно что-то сказать, утешить ее. Но у меня не было слов. Голова была пустая, как чайник. Я просто стояла, а она смотрела на меня с немым вопросом, с просьбой в глазах. Она так ждала, что я поддержу ее. Она тянула руки, чтобы обнять меня, прижаться ко мне, а я ее отталкивала и убегала, как от огня. Потому что не могу выносить прикосновения других. Я пыталась понять, что она чувствует, пусть хотя бы это, раз уж не различаю свои эмоции. Я пристально смотрела на нее. Она оборачивалась и видела мое каменное лицо. А я уходила, потому что не знала, что еще сделать.
Я ее единственная дочь, я должна быть опорой и поддержкой, как другие дети для родителей, как это происходит во всех семьях. Но я все запорола. Мое рождение убило все мечты родителей о счастливой семье.