Посетителей было немного, я выбрала удачное время и день. Но все равно растерялась. Стала на пороге и смотрела на барную стойку, надеясь, что хозяйка сама меня заметит.
К счастью, так и произошло. Жюли подбежала ко мне и по привычке протянула руки, чтобы обнять и поцеловать, но потом вспомнила, что я не из тех француженок, которые позволяют все это делать с собой. Так что мы ограничились вежливыми улыбками, точнее, она мне улыбнулась.
— Летиция! Давно я тебя здесь не видела, и Марселя тоже. Как у него дела?
— Э-э-э… Все хорошо, — ненавижу этот вопрос «как дела», что по отношению к себе, что по отношению к другим. Я же даже не разговариваю с папой, откуда мне знать, как у него дела.
— Ты зашла по делу или просто проходила мимо?
— По делу, — я с облегчением выдохнула. Хорошо, когда человек говорит кратко и лаконично, а не заваливает тебя бессмысленным диалогом. — Здесь недалеко в лесу есть дом. Заброшенный. Вы не знаете, кто в нем раньше жил?
— Милая, я понятия не имею ни о каких заброшенных домах в лесу. О чем ты говоришь?
— Ну, вон там, — я показала через окно направление, где должен стоять дом. — Там раньше жили Урсула и Хельмут Шульц, немцы. Вы их не знаете?
— Нет, дорогая. Я никогда не встречала тут немцев. И никакого дома тоже.
— Но это могло быть давно. Постарайтесь вспомнить, — не останавливалась я.
— Летиция, я ничего не припоминаю, а, поверь, память у меня хорошая. Ты что-то расследуешь?
Точнее и не скажешь.
— Да. Можно вас попросить не рассказывать папе о том, что я приходила и расспрашивала вас?
— Конечно, не переживай.
— Спасибо, — я вышла из таверны.
Вообще, даже если бы папа узнал, ничего страшного бы не случилось. Он бы не выругал, не отобрал письма, не запретил бы всем этим заниматься. Просто эта история была для меня личной, и мне не хотелось делить ее с кем-то.
Значит, Жюли ничего не знает. Урсула и Хельмут жили действительно отшельниками, раз о них даже ближайшие соседи понятия не имеют.
На обратном пути я уже не была такой радостной. То, что я не смогла ничего выяснить, выбило из колеи. Я попыталась отвлечься от истории с домом, но в итоге сфокусировалась на себе и своих драмах, а это очень плохо.
Сначала я прокрутила в голове диалог с Жюли около двадцати раз, тщательно выискивая там какой-то промах. Я анализировала каждую свою фразу на предмет чего некорректного, глупого, странного, размышляла, не переборщила ли я с напористостью расспросов, не вела ли себя слишком подозрительно. Вдруг Жюли догадалась, что я необычная? Хотя нет, обычно обо мне не думают, что я такая. Меня сразу записывают в ненормальные. Раньше при Жюли я молчала, уставившись в пол, и это уже меня раздражало, потому что обычные люди себя так не ведут. А теперь пришлось с ней поговорить, и это еще хуже, ведь именно в общении я выдаю себя.
Я поняла, что зациклилась, и с усилием прервала этот круговорот мыслей. Но им на смену пришли другие, совсем уже грустные.
Я вспомнила, как впервые узнала, что со мной не так. Мне было лет одиннадцать, и я жаловалась маме, что у меня нет друзей, потому что от меня все разбегаются как от огня и смеются, обзывают странной. Мама села напротив, взяла меня за руки (я тут же их отдернула), и рассказала, что я была необычной с детства, и им пришлось повести меня к врачу, который сказал, что мой мозг работает не так, как у других людей. Это называется синдром Аспергера. Мама сказала, чтобы я не волновалась, это всего лишь легкая форма аутизма, и я смогу жить счастливо, если буду стараться. Я спросила, лечится ли это, а она сказала, что нет, это врожденное и навсегда. Я расплакалась, потому что поняла, что у меня никогда в жизни не будет друзей. А мама утешала меня, говорила, что синдром Аспергера не определяет меня и мою жизнь.
Она ошиблась. Определяет.
Я помню, как случайно услышала их с папой ссору. Он кричал маме, что она должна перестать воспринимать меня как обычного человека и требовать такого же поведения, потому что мой мозг другой, и я все равно не смогу поменяться, как бы она не старалась. А мама кричала, что я смогу быть нормальной, она это знает.