Память потянула его обратно. К тому лету, когда Серый помог ему починить коробку передач на его «Днепре». Тогда они смеялись, уехали колесить по округе, катали девчонок, пили водку прямо на поле, жили полной жизнью!
— Ты нормальный, нормальный малый, Андрюха. Не такой, как эти городские тонкие. У тебя руки растут правильно. Да и башка чистая.
И Андрей тогда он гордился этим.
Сергей Казаков был тем человеком, которого все знали. Кто-то любил, кто-то терпел, кто-то боялся. Но никто не мог сказать, что Серый — плохой. Он был сложным, как деревянная лестница без перил: можно упасть по незнанию или по неосторожности, но если привыкнешь - научишься ходить - будешь знать каждый шаг, и даже скрипт степеней не будет настораживать.
В какое-то время, по юности, они были друзьями. По-настоящему. Вместе украдкой курили за клубом, вместе пили, пели, вместе смеялись. Иногда дрались, но потом снова садились рядом и пили уже вместе.
Но потом он начал меняться. После свадьбы. После рождения ребёнка, который умер через несколько месяцев. После того, как Люба стала другой — более тихой, более осторожной, стала стесняться саму себя, отводить глаза от людей при встрече.
Андрей заметил, как Сергей стал чаще пить. Как его взгляд стал жёстче. Как он начал говорить о жизни, как о чём-то, что его обмануло. Именно тогда он разделился на Серёга до и Серёга после
— Знаешь, Андрюх, — сказал он однажды, за обедом, — раньше я думал, что жизнь — это дорога. Ты идёшь, куда хочешь. А теперь понимаю — она — тюрьма. Просто стены невидимые. Да ещё и с ловушками хитрыми. Нет никакого выхода, даже света. Чушь всё это, что говорят про любовь и прочую дрянь.
Андрей тогда не знал, что ответить. Он просто дал ему ещё одну сигарету. Думал поддержать, или отшутиться, но он промолчал. Как обычно.
Андрей вернулся мыслями в настоящее время. День тянулся медленно, вязко. Андрей работал, как обычно. Только сегодня каждое движение давалось с усилием. Его руки знали, что делать, но голова была где-то далеко.
Игнат подошёл с кружкой чаю.
— Ну ты чего, Андрюх? — окликнул он. — Опять задумался?
— Ничего, — ответил он, не глядя.
— Держи. Может, согреешься.
Андрей взял кружку. Чай был сладкий, почти приторный. Хорошо. Тепло. Приятное чувство, как раньше.
Но тут же раздался голос Степана:
— А чего он вообще переживает? Не его жена умерла. Плевать он хотел. Он хоть пальцем шевельнул?
— А ты бы шевельнул? — ответил Игнат. — При том, какая там семейная жизнь?
— Я бы вызвал милицию. Или хотя бы крикнул. А то просто прошёл мимо, как ни в чём не бывало.
Андрей молчал. Хотел сказать что-то. Хотел объяснить, или взбеситься, дать в морду Степану. Но понимал — нет слов, которые могли бы изменить правду. Или опять придумал оправдание своему безмолвию.
Он допил чай, поставил кружку и пошёл дальше работать.
К вечеру начали расходиться. Кто-то махал рукой, кто-то просто уходил молча. Андрей чувствовал, как за ним следят, косятся. Как его сторонятся. Как его имя произносят с презрением.
Он остался один. Стоял у трактора, смотрел на капот. На нём был след от болта, который остался внутри, когда Андрей хлопнул капотом — маленькая вмятина, которую и заметить то не просто.
«Может, и со мной так же. Маленькая вмятина. Но внутри — всё не так плохо»
Домой он пошёл домой, по той же дороге, что и каждый день. Но сегодня всё было иначе.