Погодин с сочувствием посмотрел на Николаева.
— Что, мигрень не утихомирилась? — спросил он.
Николаев покривился и поставил стакан с водой на стол.
— Я сейчас повешусь от этой жуткой боли. Давай, Погодин, продолжай. Что ты там говорил насчет глубокого анализа?
Петр Алексеевич улыбнулся и стал делиться своими мыслями:
— В какой-то момент я понял, что все, что происходит в больнице, очень похоже на сюжеты моих произведений. Потом я заметил, что из всех моих фантазий наиболее полно реализован роман «Молчание».
— Я как-то вам с Магамединовым говорил, что твоя фантазия — это всего лишь визуальная ширма, — перебил его Николаев. — Мы все тут с ума сходим: вот, смотри, фантазия Погодина ожила, а в это время за ширмой творятся какие-то очень опасные дела…
— Хорошо, — вздохнул Погодин. — Давайте подумаем в этом направлении. Какие полезные выводы отсюда следуют?
— Выводы делать еще рано. А вот предположить можно следующее: раз создана ширма для того, чтобы нас от чего-то отвлечь, значит, условный наш противник напрямую это что-то делать боится. То есть, он скрывает свои слабые стороны, которые, как, я думаю, заключаются в том, что они — наши противники — либо физически слабы, либо их здесь находится очень мало.
Погодин кивнул и медленно произнес:
— Да, здесь есть о чем задуматься.
— Ну а ты что мне хотел рассказать? — спросил Николаев, и сам почему-то подумал об Анне.
Неужели она больше ничего не предпримет в его адрес и в адрес Магамединова? Ведь они на нее серьезно наехали, дали ей понять, что знают, что она не человек, а нечто иное.
— А я… А что я? — растерялся Погодин. — А я хотел рассказать вам более подробно о своих наблюдениях и выводах. Начну вот с чего: в моем романе «Молчание» два врача терапевтического отделения соглашаются за очень большие деньги провести эксперимент на здоровых людях, чтобы найти спасительное лекарство от новой африканской чумы, которой заразился сам мэр. Но у них ничего хорошего из этого не получается. Один из врачей заражается сам, плюс к тому в больнице из-за этого разгорается сильнейшая эпидемия, в результате которой люди становятся источниками появления на свет различных паразитов-монстров.
— Так оно и произошло в реальности, — вскрикнул Николаев. — Шарецкий заразился сам и… Черт! А куда же подевался второй врач? Кто у нас второй врач?
— Как кто? — искренне удивился Погодин. — Беленький Борис Анатольевич, конечно же.
— Почему ты так уверен?
— Шарецкий перед своей смертью сам рассказал Магамединову об этом.
Николаев встал из-за стола, повернулся к Погодину спиной и стал рассматривать фотографии врачей ожогового отделения, которые висели в рамочках на стене.
— Так, куда же подевался Борис Анатольевич? — задумался он вслух.
Погодин тоже поднялся из-за стола.
— И куда подевалась Круглова? — сказал он.
Павел Петрович пожал плечами.
— Никто не знает.
Погодин подошел к Николаеву.
— Вы как будто специально уводите меня от той темы, которую я затронул, — заметил он.
— Извини, я пытаюсь все сразу осмыслить.
— Ладно, проехали. Сама чума — она у меня в романе не совсем простая штука — носит паранормальный характер. И как только она появляется в больнице, больница становится закрытой территорией. Из нее невозможно выйти, поскольку забор в больнице покрывается мистической ледяной пленкой, которая к тому же покрывает и всю землю от забора до больницы. Но и этого мне показалось мало, и я придумал пылевое облачко, которое играло функцию стёрки…
— Придумщик чертов! — выругался Николаев. — И фантазер хренов! Мало ему этого показалось!
— Так вот, это облачко, по сути, полезное для писателя явление, оно превращало в пыль все то, что было лишним.
— Хорошо, Погодин, и в чем кроется вся соль твоей пламенной речи?
— Вот теперь мы и подошли к самому главному… к тому, о чем я хотел с вами поговорить.
Оле казалось, что ее мышцы вот-вот лопнут, порвутся от перенапряжения, от груза, который ей никогда не приходилось взваливать на себя. Пот катился с нее градом, давление стучало в висках, сердце прыгало в грудной клетке. Но она не останавливалась и двигалась вниз.
Оля тянула на спине Сергея. Глаза у командира погибшего отряда были закрыты, голова болталась из стороны в сторону.