Никита обернулся: из белой «Волги», замершей на обочине пустынной дороги, вышел Михаил Платонович Волков. Кого-кого, а увидеть его здесь и сейчас Никита никак не ожидал.
– А я из окна наверху увидел вашу машину. Здравствуйте, – поздоровался Волков, хлопая дверью «Волги» и подходя. – Я решил догнать вас. Ужасные события… Я потрясен убийством Натальи Павловны.
– Вы были с ней знакомы? В прошлый раз вы об этом не упоминали, – заметил Никита.
– Я просто тогда не придал этому значения. Вы ведь в основном спрашивали меня про отца Дмитрия. Кстати, он нас с Натальей Павловной Филологовой и ее коллегой Журавлевой Долорес Дмитриевной и познакомил. Это было летом на Троицу. Есть, знаете ли, особенная прелесть в том, чтобы побывать в такой вот престольный праздник в маленьком тихом храме, в глубинке. Березки на алтаре, свежая трава на полу… Мы все были лишены этого в детстве, и вот теперь уже в зрелом возрасте приходится приобщаться к утраченному. Но я спешил за вами совсем не затем, чтобы донимать вас этими лирическими отступлениями, – Волков своими темными проницательными глазами взглянул на Колосова, словно оценивая его способность понимать и слушать. – Помните, вы спрашивали меня о парнишке, которого я видел в тот роковой день вместе с отцом Дмитрием? Так вот, на днях я снова увидел его – в Воздвиженском. Он ехал на стареньком «Москвиче». Я навел справки. Его зовут Алексей, он работает в Лесном у Салтыкова. Очень красивый юноша, чистый ангелок.
– В прошлый раз вы, Михаил Платонович, не упоминали, что и Салтыков вам известен, – сказал Никита. И тоже смерил Волкова взглядом. В то, что этот врач-психиатр «навел справки», он отчего-то сейчас не верил. В тот первый раз допускал, что Волков и правда не знает имени молодого спутника отца Дмитрия, а вот сейчас, здесь, на фоне Лесного, – нет, хоть убей. И то, что Волков стал гораздо откровеннее в своих показаниях не после первого убийства, а только после второго, его сразу и сильно насторожило.
Вообще после появления на сцене металлоискателя для профессионального кладоискательства все стало выглядеть и восприниматься им совершенно в ином свете, чем раньше. И ложь, и все недомолвки, в том числе и запоздалая откровенность.
– Михаил Платонович, а почему вы сразу не сказали мне в прошлый раз, что работали здесь, – Никита кивнул на Лесное, – в психиатрической больнице?
Волков удивленно пожал плечами.
– Мне и в голову не пришло, что вы этого не знаете. Я привык, что род моей деятельности здесь всем давно известен.
– И сколько же времени вы проработали в этой СП-5?
Волков усмехнулся. Взор его темных глаз был устремлен теперь тоже в сторону Лесного.
– С семьдесят девятого почти по девяносто третий год. Без малого пятнадцать лет. Мой покойный отец был тоже врачом-психиатром. В то время он руководил научной кафедрой в Институте психиатрии. Здесь же в Лесном работали последователи разработанной им еще в середине шестидесятых методики лечения сном больных, страдающих маниакально-депрессивным психозом и истерией. Главный врач клиники Луговской был активнейшим сторонником снолечения. Он был другом моего отца, и я после окончания института пришел к нему, потому что мой отец считал, что клиническая практика в начале профессионального пути для молодого врача просто необходима.
– С Лесным у вас, наверное, связано немало самых разных воспоминаний, – сказал Никита. – Вы случайно не интересовались историей этой усадьбы? Ведь до революции это было богатое поместье.
Волков живо обернулся к нему, хотел что-то сказать, но… не сказал.
– Да, история у этого Лесного богатая, – Никита выждал, но, так как ответа не последовало, продолжил: – Я вот только что с Малявиным Денисом Григорьевичем беседу имел. Знаете такого, да? Так он поразительные вещи про это ваше Лесное мне поведал. У меня сложилось такое впечатление, что они занимаются там не только реставрацией и реконструкцией.
– А чем же еще? – спросил Волков.
– Да представьте себе – кладоискательством балуются, – Никита усмехнулся, всем своим видом выражая презрение и недоверие. – Я даже слышал, что у вас тут легенда ходит про клад. Уже не от одного про это слышу. Вы, наверное, тоже знаете?
Волков задумчиво, без тени улыбки кивнул.
– Лесное до сих пор очень тесно связано с именем его первой, самой первой владелицы Бестужевой, – ответил он. – Во времена императрицы Елизаветы она, по преданию, спрятала, боясь ссылки и опалы, здесь, в своем фамильном имении, драгоценности. Если здешних старичков водочкой подпоить и разговорить, даже места узнать можно. Сразу до десятка покажут, где якобы зарыт клад: кто под первой липой в аллее укажет, кто во-он там, у подножия холма, кто здесь, на берегу пруда… А еще обязательно расскажут и про то, что клад этот бестужевский – нечистый, проклятый. Вы вон хотя бы с Марьей Никифоровной с железнодорожного переезда потолкуйте. Колоритная старушка. И сразу вам заявит: клад тот от нечистого, от черта Иваныча… А другие добавят, пояснят: мол, якобы сама Бестужева двести лет назад, боясь, что ценности откопают ее же дворовые, наложила на клад так называемое заклятье на кровь. Так что просто так лопатой и киркой, даже землечерпалкой, – Волков смотрел на ту сторону пруда, где шла работа, – клад сей человеку не добыть.
– Любопытно, – заметил Никита, – чрезвычайно любопытно. А вы сами-то, когда в психиатрической больнице работали, искать эти алмазные копи не пробовали, а, Михаил Платонович? Только честно, а?