– Малявин говорил про ремонт дренажной системы и проблему отвода грунтовых вод.
– Да, да, конечно, грунтовые воды. Отвод… Часть берега с давних пор сильно заболочена. Пострадали фундаменты парковых павильонов. Один вроде как и совсем затоплен. Полностью. А двести лет назад, во времена Бестужевой, все здесь было совершенно иначе. И пруды были меньше по площади. И береговая линия другой. И сами павильоны были целы, а под ними, возможно, имелись и какие-то подземные сооружения, ходы, например… Если что-то кем-то в те времена здесь в окрестностях и было зарыто, спрятано, – Волков усмехнулся, – то искать это что-то, как у нас тут некоторые говорят, нужно, сверяясь именно с той, давней топографией местности и с первоначальными планами застройки территории усадьбы. И, конечно же, не в воде, а на сухом грунте…
«Где есть толк от электронного металлоискателя с химическим анализатором и спектрографом, – мысленно закончил Никита. – А этот психиатр дока в таких делах. Только вот куда он все же клонит?»
– Тогда с отцом Дмитрием точно был Алексей Изумрудов? Вы не ошиблись? – спросил он Волкова.
Тот явно не ожидал возвращения разговора к прежней теме:
– Да, совершенно точно. Это был он. Очень красивый парень. Я бы сказал – преступно красивый для нашего развращенного века.
Фразой этой Волков невольно проговорился. И Никита еще сильнее укрепился в догадке о том, что Волков с самого начала знал, что в день убийства к отцу Дмитрию приходил именно Изумрудов (а кем еще мог быть некий Алексей из Лесного?), но почему-то скрывал это до поры до времени, отговариваясь на первом своем допросе «неузнаванием».
«Что-то темнит он, этот психиатр, – думал Никита по дороге в Москву, когда вежливо распрощался с Волковым, – темнит. Хотя историю про этого помешанного Кибалко он рассказал мне явно неспроста».
Глава 18
МЕРИЛО ВЕРЫ
То, что у мужчин на все есть собственное мнение и своя логика, Катя знала всегда. Знала она и то, что порой спорить с этой логикой трудно – мужчины считают себя во всем абсолютно правыми. Они «бронзовеют» в своей правоте и непогрешимости, воображая себя истиной в последней инстанции.
Исключением (приятным) из этого правила был, пожалуй, только Сергей Мещерский. Он был чересчур хорошо воспитан, чтобы «бронзоветь» и принимать себя всерьез. Но логикой был болен и он, правда, весьма оригинальной. Логикой Мещерского было… полное отрицание всякой логики во всех проявлениях материального мира. Особенно же в делах человеческих. Мещерский верил в созидающий мир Хаос. А еще он верил в так называемые импульсы – эмоциональные, активно влияющие на реальную действительность. Он считал, что так, как должно быть по логике вещей, не бывает никогда. А поэтому…
Поэтому, наверное, суждения и выводы его часто бывали парадоксальны. И – вот странно, но Катя нередко убеждалась в этом лично – совсем недалеки от истины. И потом, ей всегда нравилось то, что Мещерский, даже если и настаивал на своем понимании вещей, и спорил, делал это всегда так мягко и деликатно, что спорить с ним было просто одно удовольствие.
С Никитой Колосовым все в этом плане было гораздо сложнее. Никита был мужчиной до мозга костей. Как часто Кате хотелось подчинить его, переубедить в чем-то, заставить его взглянуть на тот или иной факт другими глазами – чаще всего ее собственными! Иногда – очень редко – это ей удавалось. В основном же нет. Они спорили, и каждый оставался при своем. А потом проходило время, и они точно по мановению волшебной палочки «менялись», по меткому выражению Колосова, местами и… Опять спорили, не соглашались друг с другом. Доказывали, искали… И тайна, загадка, уголовное дело, убийство шаг за шагом постепенно поддавались пониманию, раскрытию.
Ну а Вадим Кравченко, «драгоценный В.А.», тоже был настоящим мужчиной. И от этих двоих отличался кардинально. У него было и мнение свое собственное, непогрешимое по любому вопросу, и логика своя, железная. Но с ним – и опять же вот странно-то! – Кате совсем не хотелось спорить, не хотелось и настаивать на своем, переубеждать. А если это и случалось (а случалось это очень часто, почти каждый день), она всегда в глубине души очень переживала и горько корила себя за несдержанность, за неуступчивость, за длинный язык. Корила, упрекала, но никогда не давала обожаемому «драгоценному» заметить эти свои переживания. Так подсказывала ей ее собственная логика, женский инстинкт.
Вышло так, что Никита Колосов зашел к ней в пресс-центр уже под конец рабочего дня – со всеми своими новостями. А потом, пока они говорили, позвонил и Мещерский – со своими. Был он ими встревожен и обескуражен до крайности.
– Чего такие дела по телефону обсуждать? – объявил он. – Приезжайте лучше с Никитой ко мне.
– Нет, нет, я не могу, – запротестовала Катя. – Мне сегодня надо домой. У меня дел полно. Вадик сегодня работает. Я убраться должна генерально. И потом, мне надо обед готовить, точнее, ужин… Точнее, завтрак, когда он утром с суток вернется.
– Да ты успеешь, Катюша! Мы на часок всего соберемся. Я тут в Южном порту до сих пор торчу, в баре завис. Миленький такой бар. Приезжайте, все обсудим не спеша. Я Никиту сто лет не видел. И потом, в конце-то концов, ты меня втянула в это дело! Передай трубку Никите, я скажу ему, как доехать.
И конечно, на этот раз вышло все по-ихнему.