Мне кажется, Соня здесь не права – старая графиня не имела в виду кого-то конкретного. Ей надо было просто сделать так, чтобы клад стал недоступен для воров, чтобы ее собственные мужики, дворовые боялись заниматься поисками спрятанного золота. Отсюда и вся эта легенда о заговоре на кровь, о смертях и убийствах.
Однако как же все-таки легенды живучи! Не могу не думать о том, что рассказал Николай Фомич о дяде Викентии. Он якобы был просто одержим идеей отыскать клад, готов был выполнить все условия. И в тот роковой вечер он пришел в павильон «Зима», якобы имея твердое намерение первой убить Нину Мещерскую – она была очень красива. Она была самой красивой из всех… Но он не смог. И пустил себе пулю в лоб. Так говорит Николай Фомич. Мне даже думать об этом больно, не то что слышать это от чужого, постороннего человека. Он лжет, он просто старый, больной, он не верит в любовь, в страсть. Готов поверить во что угодно – в дикое суеверие, в сплетни прислуги, в корысть, алчность, только не в любовь… Я так разочарована. Мне хочется плакать…»
Катя поднесла раскрытый дневник к лицу. Казалось, его страницы все еще хранили горький аромат лета 1913 года, когда шестнадцатилетняя Милочка Салтыкова разочаровалась во всем, в том числе и в любви.
Глава 27
НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО
– Ты еще откуда такой? – услышал Сергей Мещерский, когда в первом часу ночи наконец-то переступил порог собственной квартиры. Когда у вас дома вот уже вторую ночь подряд кое-кто ищет спасения от семейных драм и топит свое больное самолюбие на дне стакана, таким вопросам удивляться не приходится.
– Вадик, ты давно тут? – вяло спросил Мещерский.
– Я-то давно, а ты-то, ты-то где шляешься? – Вадим Кравченко (видела бы его, «драгоценного», сейчас Катя, вот прослезилась бы!) грозно и печально сверлил взглядом друга детства. – Я-то здесь, у вас, а вас все нет и нет. И днем нет, и ночью. И жена меня игнорирует, и товарищ мой совсем меня забросил. Как же все это понимать-то, а? Вы что, опять туда вместе с ней таскались?
– Вадик, оставь ты все это, ради бога, прекрати, – Мещерский со стоном повалился в кресло. Сидел, нахохлившись, в промокшей куртке, в грязных ботинках. – Тут такие дела, у меня голова кругом, а тебе все шутки.
– Это мне шутки?!
– Да подожди, не ори, – Мещерский отмахнулся. Посидел, помолчал обиженно, потом не выдержал и начал рассказывать другу детства все, что довелось ему увидеть и пережить в Лесном. – А ты еще спрашиваешь, откуда я, – закончил он с тоской. – Оттуда. Это, может, такая драма ужасная, такая трагедия для меня, а ты… В общем, заруби себе на носу: со мной можешь что угодно вытворять, а Катю сейчас дергать не смей. Ей не до тебя. То есть я хотел сказать, ни до кого сейчас. Она должна быть спокойна душой, чтобы… Одним словом, эти убийства – они уже просто всех достали, с ними надо что-то делать, кончать надо с ними. А просто так, дуриком ничего не закончишь. Тут думать надо, много думать. И мозги иметь светлые, разной ерундой не закомпостированные. А я… я что-то растерялся совсем в этой неразберихе. Мне и Салтыкова Ромку жалко, и за Лыковых сердце болит. И теток этих бедных жаль. Ведь какое это убийство, Вадик, ужас! Если бы ты только видел этот труп в грязи. Я ведь думал, что это… Аня, честное слово, насмерть перепугался.
– Ладно, успокойся, чего ты? Выпей пятьдесят грамм. – Кравченко молнией слетал на кухню, принес бутылку из холодильника (в квартире Мещерского он ориентировался прекрасно и вел себя по-хозяйски. Все здесь было ему хорошо знакомо. Холостяцкая квартира Мещерского издавна была местом, где отдыхала душа и велись нескончаемые застольные беседы под пиво с креветками на самые разные житейские темы). – Ты сам-то где бродил допоздна?
– Я Аню Лыкову искал и Ивана, – Мещерский глотнул «микстуры». – Думал, может, они все-таки дома. Может, у них телефон выключили… Только вот адрес я их забыл. Искал так, визуально. Вроде дом нашел, а номера квартиры не помню, хоть убей. Потом у них там еще код в подъезде. Так и не попал.
– Иван на Автозаводской живет. А улица… сейчас… улица Тюфелева Роща, кажется, зовется, – Кравченко снова блеснул своей памятью. – Эх ты, нытик, звякнул бы мне, я б подъехал, вместе б искали.
– Я не нытик. У меня аккумулятор сотового разрядился. Я вроде бы и окна их нашел. Только темно у них.
– Ты что думаешь – Лыков причастен к убийствам? – хмуро спросил Кравченко.
– Я не знаю, Вадик. Но я… у меня кошки скребут, кошки на душе. Я хочу выяснить, что видел там на дороге этот старик Захаров. Что стряслось с Аней. Где она сейчас. Где Иван. Там в Лесном новое убийство, а он как в воду канул.
– Ну хочешь, завтра я выберу время – съездим к ним домой или на работу к Анне подскочим?
– Ты хочешь мне помочь? Знаешь, Вадик, я-то сам справлюсь. Ты лучше жене своей помоги, понял? – Мещерский тяжело вздохнул. – Не осложняй ей жизнь этими своими мальмезонскими балетами.
– Ну это мы сами разберемся, без тебя, умника.
– Ты выбрал неудачное время, чтобы диктовать Кате свои порядки. Ей не диктовать сейчас надо, не противоречить. Ей надо помогать. И не словами, а делом. Делом! И тогда она сможет помочь нам.
– Кому это вам? Это оперу вашему, что ли, сдвинутому? – Кравченко повысил голос (всем было известно – Колосова он органически не переваривал).