– Вы? – она явно узнала Колосова. – Вы хотели меня видеть? Что-то случилось? В Лесном, да?
– Убийство, – Никита и не собирался скрытничать.
– Он убит? – Лыкова пошатнулась. – Роман?!
В ее голосе, во всей ее хрупкой, как-то сразу словно пополам сломавшейся фигуре было столько неподдельного отчаяния, что у Никиты дрогнуло сердце. И жаль ее стало – так жаль. А к жалости тут же примешалась злость, досада, обида. Салтыков стал почти неприятен из-за того только, что здесь, в этом шкатулочном, антикварном мирке, его (несмотря ни на что!) так любили, так горевали о нем. «Черт! – подумал Никита. – Чтоб вас всех…»
– Я знала, я знала, что именно этим все кончится!
– Да жив ваш Салтыков, вы уж так сильно не убивайтесь, – Никита решил быть грубым, неделикатным. Неделикатность порой горькое, зато действенное лекарство. – Убили не его, а Марину Ткач, сожительницу Малявина.
В широко раскрытых глазах Анны Лыковой застыли слезы, страх и непонимание.
– Салтыков жив, здоровехонек. Вчера только ко мне в отделение за пацаном своим приезжал, за Изумрудовым, – повторил Никита. – А убили Марину Ткач.
– Ма…рину? Как Марину?
– Да вот так. А где ваш брат? Мне бы и ему надо пару вопросов задать.
Она ответила не сразу. Никита видел: в ней словно опять что-то изменилось, собралось в кулак, мобилизовалось и вместе с тем наглухо, намертво закрылось.
– Я не знаю. Наверное, он дома.
– Нет его дома. Кстати, вы тоже дома у себя что-то совсем не появляетесь.
– Я гостила у школьной подруги.
– И ночевали сегодня тоже у подруги?
– Да.
– И вчера?
– Да.
– И позавчера?
– Что позавчера?
– Где вы были?
– В Лесном, вы же видели, сами туда приезжали.
– Вы уехали оттуда.
– Конечно, я уехала.
– Вместе с вашим братом?
Она низко наклонила голову.
– Что вам от меня надо?
– Мне надо знать, где вы были в ночь со среды на четверг и утром до десяти часов.
– Я… я была дома. Мы вернулись из Лесного домой.
– С вашим братом? Вы же только что сказали, что были у школьной подруги.
Она склонила голову еще ниже. Каштановые волосы ее были густы и переливались на свету теплым, шелковистым сиянием.
– А что же вы тогда делали на дороге? – спросил Никита.
– На какой дороге?
– Да на той, что из Лесного в Тутыши ведет. Ночью. Бежали, словно за вами волки гнались.
– Откуда… вы это знаете? – голос ее был тихий, безжизненный.
– Свидетели вас видели. Опознали. Было это в ночь перед убийством. Ваша машина стояла на обочине. Машина вашего брата. У вас с ним что-то произошло?
Он не думал, что этот вопрос – самый что ни на есть протокольный – произведет такой ошеломляющий эффект.
– Я не стану ничего говорить! Не стану, слышите? Уходите!
– То есть как это уходите? Я дело о трех убийствах расследую.
– Убирайтесь прочь отсюда!!
– Уберемся вместе, – Никита подошел к ней. Тут у него сработал мобильный: сотрудник, оставшийся в машине у входа, сообщил, что только что у антикварного салона остановился «Форд» Ивана Лыкова. Лыков за рулем.
– Уберемся вместе, – повторил Никита и взял Анну Лыкову под руку. – Придется в таком случае проехать в управление.
Он ждал, что она будет возражать, сопротивляться, опять кричать, может быть, снова плакать. Но она вырвала свою руку, взяла из ящика стола сумку, из шкафа-купе плащ (Никита сразу заметил на нем следы засохшей глины):
– Идемте. Только я все равно ничего не буду говорить.
Сопровождаемые удивленными взглядами персонала салона, они вышли на улицу. Никита быстро посадил Лыкову в машину – краем глаза он засек и «Форд» на углу, и движение в нем.
Поехали на Никитский в главк.
– Эскорт за нами, Никита Михайлович, – сразу же сообщили оперативники. Никита оглянулся: «Форд» Лыкова, забрызганный «до ушей» грязью, шел сзади, точно пришитый.
Въехали через ворота во внутренний двор главка. Оперативники повели Анну в кабинет, а Никита ринулся к проходной. Иван Лыков был уже там.
– Как это не пропустите? – гремел на весь вестибюль его голос. – У меня сестру сюда забрали. Откуда я знаю кто? Начальника давай вызывай сюда!
– Майор Колосов, уголовный розыск, отдел убийств, – представился Никита, подходя. – Пропустите гражданина, это ко мне.
Ивана Лыкова он видел на оперативных фото в ОРД, да и в Лесном мельком, когда увозил оттуда Изумрудова. Тогда он его особенно не разглядывал, некогда было. Зато сейчас…
Лыков, оказывается, был примерно одного с ним роста. Широкоплечий, мускулистый. Весь на взводе, как тугая пружина. На губе – шрам, в ухе – серьга. Кисти рук широкие. На костяшках пальцев и на ребре ладоней – мозоли. Очень характерные для каратиста. С Анной у них внешне вроде бы не было ни малейшего сходства: он блондин, она темная шатенка, он здоровый кирпич, она хрупкая, худенькая. Он моложе, она старше. И все же чем-то они были ужасно похожи друг на друга…