Это была передышка на пути к завершению наших отношений; и по мере того как мы приближались к концу, я все больше терял голову. Вскоре она снова стала отвечать мне уклончиво или раздраженно, когда я спрашивал ее, где она была или куда идет, и чем неохотнее она отвечала, тем настойчивее становились мои вопросы. И я опять стал кружить вокруг ее переулка по ночам, когда она не отвечала на мои телефонные звонки; я делал это, одновременно и надеясь и боясь заглянуть в ее тайную жизнь. Однажды вечером я и впрямь увидел ее выходящей из подъезда и направляющейся куда-то по улице. Я ехал за нею на машине на некотором расстоянии, и она меня не заметила. Казалось, что я шпионю не за ней, а за самим собой, мне было стыдно, но пути назад не было. Мне необходимо было испить чашу унижения до дна. Она вошла в круглосуточный магазинчик и вскоре вышла оттуда с литровым пакетом молока и пакетиком кофе. Она шла обратно, погруженная в свои мысли, глядя себе под ноги. Я не спускал глаз с ее подъезда, и на этот раз был вполне уверен в том, что она одна. И тем не менее я продолжал сидеть в машине за углом неподалеку, но так, чтобы машину нельзя было увидеть из ее окон. Не знаю, сколько времени я так просидел, словно какой-нибудь частный детектив, глядя на входную дверь, и вдруг увидел, что перед нею остановился человек. Лица его я разглядеть не мог, но заметно было, что он значительно старше меня. На нем было пальто из верблюжьей шерсти и черные, начищенные до блеска ботинки. Я не заметил, как он подошел к дому, хотя ни на минуту не спускал глаз с безлюдного переулка. Моя сосредоточенность, очевидно, ввергла меня в своего рода транс, и человек, должно быть, выпал из поля моего зрения, пока взгляд мой блуждал от небольших световых реклам до витрины подвального магазинчика с раковинами, газовыми обогревателями и смесителями. Человек в пальто из верблюжьей шерсти был впущен в подъезд, и я едва успел добежать до входной двери, перед тем как она за ним захлопнулась. Я вообразил, что этот человек — богатый коммерсант, который посещает Инес, покуда его жена катается на лыжах в Швейцарии. Я почти воочию видел, как он украдкой кладет ей под подушку пачку хрустящих тысячекроновых банкнот, покуда она находится в ванной. Я мог слышать шаги человека вверх по лестнице, а потом он остановился, и я услышал, как наверху открылась и захлопнулась дверь. Я помчался вверх по лестнице, перескакивая через две ступени, чтобы не дать себе времени одуматься. И вот я уже нажимал на звонок в ее квартиру — пути к отступлению не было.
Из глубины квартиры раздавались лишь звуки музыки, и я услышал отдаленную меланхолическую мелодию Астора Пьяццоллы. Это была наша мелодия, под звуки которой мы любили друг друга, а потом лежали, уютно расслабившись, курили и грезили наяву, слушая звуки танго, то мучительно сладкие, то убийственно страстные. Я звонил снова и снова, и наконец дверь распахнулась, и на пороге возникла она, румяная ото сна, с распущенными волосами, в кимоно, которое она придерживала на груди руками. «Что тебе?» — спросила она. «Да, знаю, час уже поздний», — ответил я и прошел мимо нее в комнату, а затем в спальню. Нигде никого не было. Я обернулся к ней, она стояла у меня за спиной, скрестив на груди руки и чуть склонив голову, и смотрела на меня взглядом, полным снисходительного презрения. А затем все произошло очень быстро. Я схватил ее и швырнул на постель, и она упала, безвольно раскинув руки, так что кимоно распахнулось, обнажив ее голое тело. Она продолжала лежать и смотреть на меня спокойно, как зритель, желающий знать, что будет дальше. Она позволила мне делать все, что я хочу, совершенно безвольно, во власти моего бессильного гнева, а я сам точно со стороны наблюдал за собой бесстрастным взглядом, не владея своим охваченным яростью, разгоряченным телом. Мы оба были свидетелями моего унижения, словно я стоял на коленях перед ее раскинутыми ногами, скованный взглядом ее темных глаз. Ей было больно, но ни один мускул не дрогнул на ее лице, пока я овладевал ею с бешенством, будто хотел вывернуть ее наизнанку, наказать за свою собственную беспомощность. Она лежала, глядя в потолок, не пытаясь прикрыться, совершенно безжизненная, после того как я застегнул брюки и встал с постели. Я сел у окна и стал смотреть на кладбищенскую стену в колеблющемся, фиолетовом свете уличного фонаря, качавшегося под ветром на пустынной улице. Я сидел так, наверное, с четверть часа, когда она вдруг появилась в элегантном вечернем платье, которого я прежде никогда у нее не видел. Лицо ее было белым от пудры, губы подкрашены, а волосы искусно уложены. Она была ослепительно, пронзительно хороша. Она стояла с перекинутым через руку пальто. Затем сказала, что ей нужно уходить, и я вызвался подвезти ее. Инес пожала плечами. Потом она сидела на заднем сиденье моего такси, безучастно глядя в окно, как обычная незнакомая пассажирка. Никто из нас не проронил ни слова. Я отвез ее по названному ею адресу в посольский квартал и следил, как она входит в большой подъезд, отделанный мрамором и панелями красного дерева.