Он сидел у кухонного окна и смотрел, как я расставляю гладильную доску. Потом сказал, что прочел мой очерк о Джэксоне Поллоке. Я улыбнулся и стал наглаживать воротничок одной из влажных рубашек, лежавшей рядом с ним на столе. Ну и что он думает об этом? В сущности, меня нисколько не интересовало его мнение о моем очерке, так как я предполагал, что он о нем думает. Он помедлил, размышляя, как бы получше сформулировать свое суждение. Наконец пробормотал, что там есть интересные мысли. Не больно-то много сказал! Я заметил, что всегда начинаю гладить с воротничков, а потом перехожу к рукавам. Их гладить труднее всего. Он смотрел на меня, словно не был уверен, что не ослышался. Я разглядывал распростертый на гладильной доске рукав, а затем провел утюгом, захватив край и оставив резкую складку. Обычно он никогда не ревновал ее, продолжал он, зажигая новую сигарету. Вообще-то зря стараюсь, сказал я, все равно рубашки помнутся в чемодане, как их ни укладывай. У него создалось впечатление, что она нашла себе кого-то другого. Я встретился с ним взглядом. Другого? Я отвел глаза в сторону. В его глазах появился влажный блеск, и я испугался, что он сейчас заплачет, этот обритый юнец в кожаной куртке. Если бы это было так, то Роза наверняка рассказала бы мне об этом. Он горько усмехнулся и отхлебнул пива из банки. Несколько недель назад он видел, как она шла в сторону Королевского парка с каким-то пожилым человеком, не очень старым, примерно моего возраста. Он случайно заметил их из окна автобуса. Он спросил ее, кто это был? Парень выпустил дым из ноздрей и фыркнул. А вы бы спросили? Я пожал плечами. Он спросил, что происходит? Что случилось? Несколько раз он спрашивал ее об этом, но всякий раз дело кончалось ссорой. Она чувствует за собой постоянную слежку. Она сказала ведь, что никогда ему ничего не обещала. Я снова взглянул на него. Он сидел, уставившись в пол. Мне очень хотелось сказать ему какие-то дружеские слова, но я не мог ничего придумать, хотя и понимал, какие мысли бродят в его бритой голове. Вдруг он быстро поднялся, поблагодарил за пиво и сказал, что провожать его не нужно. Теперь он опять уйдет в темноту и будет бродить по улицам, одинокий и покинутый. Я знал, каково ему теперь, но забыл те ощущения, которые при этом испытываешь. Я мог лишь потешаться над собой, над своим юным, кровоточащим сердцем, когда однажды, стоя у окна, видел, как Инес удаляется по улице в снежной круговерти. Мое уязвленное самолюбие не давало мне покоя, покуда я ездил по городу с ночными пассажирами. Я был похож на оголодавшего бездомного пса, который, бессмысленно кружась, пытается ухватиться за собственный хвост. Я усмехнулся, проводив художника, но это была вовсе не злая усмешка. Я знал, что ему предстоит пережить, и мне было жаль его, в основном из-за того, что он так зол на самого себя. По иронии судьбы я благодаря собственной дочери вдруг получил возможность вернуться в собственную юность.
Я видел Розу за столиком перед стеклянной стеной кафе, освещенную солнцем, задумчивую, погруженную в себя, рассеянно глядящую на фонтан и голубей и не замечающую, что я наблюдаю за ней. Я не мог бы добраться до нее, даже если бы постучал в стеклянную перегородку и помахал ей рукой. Теперь она особенно была похожа на Астрид со своей густой копной каштановых волос, широкоскулым лицом и узкими глазами, которые видели все, даже не называя этого вслух. Юная Астрид, моложе, чем она была до встречи со мной. Юная женщина, совсем недавно повзрослевшая, и одна в целом мире. Может быть, она и вправду собиралась на встречу с пожилым человеком, не старым, а просто старше ее, таким, как, к примеру, я. Точно так же молодая Астрид когда-то, много лет назад, шла по городу быстрыми, крадущимися шагами, словно тайный агент юности в стане взрослых, шла на встречу с поседевшим женатым человеком с сильными, властными руками. Быть может, и Роза, простившись со своей рыжеволосой подругой, шла, таинственно улыбаясь, чтобы встретиться с человеком зрелым, с глубокими складками на щеках и спокойным, уверенным взглядом, который, казалось, обволакивал ее всю, со всех сторон так, что она могла утонуть в этом взгляде, раствориться в нем и позволить этому зрелому мужчине увлечь себя, лишенную собственной воли, к неизвестной цели.