Но вскоре всё могло поменяться. — «План вот-вот будет исполнен, можно и прогуляться».
Вот он, наконец, отделил свою астральную копию, сумев переправить её через план Обливиона в сам Нирн. Фокус, который занял у него примерно одну тысячу лет. Всё потому, что астральное тело надо было сделать так, чтобы его нельзя было отследить, чтобы оно вызывалась с огромной лёгкостью и было способна вмешиваться в жизнь смертных.
Мирак был готов поспорить, что познал это направление столь глубоко, что мог переплюнуть любого. Он мог спокойно гулять по Солстхейму, попытаться найти способ выбраться и спастись из заточения. И он нашёл. Великие камни хранители могли стать его спасением. Якорем, которые позволят переместить не только астральное тело, но и саму душу.
Однако перед этим их следовало осквернить. Ничего сложного.
Астральное тело проникало в сознание местных, оплетая их разум шелковыми нитями гипноза. По ночам они вставали с постелей, выполняя чужую волю, а к утру возвращались в свои дома, не помня ни единого мгновения, ни одного приказа. Никакой резни, никакой жестокости — так было проще. Без лишнего шума, без ненужных вопросов.
Он не стремился к побегу, залитому кровью. Нет, это было бы неразумно. Удобные исполнители могли стать первыми последователями, когда он, наконец, покинет Апокриф. В конце концов, кто-то должен был взять под контроль остров, поставить под знамёна разрозненные племена Скалов, укротить диких риклингов и убедить упрямых Данмеров в неизбежности перемен.
Он изучал. Он пытался строить. Но владыка этого мира, Хермеус Мора, не просто заточил его — он наложил клеймо. Метку, что въелась в душу, словно железные цепи, не позволявшие вырваться за пределы этого кошмара. Она связывала его не только с этими бесконечными фолиантами, но и с самой тканью измерения.
Он мог перемещаться здесь, бродить по лабиринтам знания, шагать по тропам, что вели к безумию и прозрению. Но уйти? Уйти он не мог. Даже если бы ему удалось разорвать завесу миров, эта метка всё равно притянула бы его обратно, как бы далеко он ни ушёл.
Он изучал свойства душ. Изучал магию переходов. Искал прорехи в самой сути этого мира, пробовал растягивать границы, испытывать пределы возможного.
Но как избавиться от клейма?
Он не знал.
Мирак прикрыл глаза, на мгновение позволяя усталости просочиться сквозь железную решимость.
— « Хм… Подчинённые говорили, что тот ребёнок, возомнивший себя новым Драконорождённым, прибыл на остров?»
Он склонил голову набок, позволяя этой мысли зацепиться в сознании.
— Где же ты, самозванец?..
Пока не найден ответ на главный вопрос, нельзя зацикливаться. Иногда путь к свободе пролегает через неожиданные направления.
И вскоре он был найден. Прибыл не так давно из Скайрима в Воронью скалу, где снял номер.
Среди нагромождения хлама, артефактов, оставленных разными принцами даэдра, сидел норд.
Ничего необычного. В отличие от простых людей такие вот выскочки могли выдать себя фальшивыми героями… но здесь Мирак замер.
У него и правда был дар Акатоша. Он поглотил уже не одну душу дракона, что было видно невооружённым глазом. Именно поэтому Мирак на мгновение затих, и, призадумавшись, решил изучить его глубже. После чего:
— «Это ещё что такое, Шеогорат его побери?» — в этот момент, даже Мирак, которого, казалось, было невозможно пронять, не сдержал голоса. Он считал себя глупцом за тот факт, что связался с принцем Даэдра. Но этот…
Даже Мирак, прошедший эпохи в изучении даэдрических узоров и их влияния, не сразу осознал, как этот человек вообще сохраняет себя. Следы Боэтии — тонкие, как паутина, оплели его волю, оставив отпечаток лжи и предательства. Цепи Малаката звенели в его костях, тяжёлые и ржавые, намекая на клятвы и проклятия. Тени Намиры струились в его дыхании, пропитанные гнилью и голодом.
Мирак пригляделся: слабая метка Хирсина дрожала на краю ауры — этот выскочка когда-то был вервольфом, его звериная кровь всё ещё тлела под кожей. Но её перекрывала другая, куда более властная — метка Молага Бала, тёмная и холодная, как ледяная бездна. Кровь древних вампиров текла в его венах, заглушая волчью ярость ледяным контролем.
И всё же хуже всего было другое. Мирак замер, его разум на миг отказался верить.
— «Святой Дова, на нём ещё и метка Ситиса!» — голос вырвался сам, резкий и хриплый, чего Мирак не позволял себе веками. Даже его, закалённого тысячелетиями в тенях Апокрифа, проняло. Он считал себя глупцом за сделку с Хермеусом Морой, но этот… Этот Дова был ходячей галереей даэдрических печатей, живым узлом их влияния.