Капитан Хартголд вдруг засмеялся в голос, но в то же время смех его был каким-то горьким. Джоанна немного сконфузилась. В его словах была доля правды, но если только наказания будут равнозначны нанесенному оскорблению, подумала она. Но думал ли так сам капитан? Девочка в этом очень сомневалась.
– Вы, что же… Вы собираетесь убить этих людей? – заикаясь, спросила она.
– Ну это уж насколько хватит моей фантазии, – таинственно ответил он, отчего Джоанну передернуло.
Капитан понял, что сказал лишнего, и рассмеялся, чтобы снять нависшее напряжение:
– Да я шучу, глупышка! Не бери близко к сердцу! Забудь об этом!
Джоанна не смогла бы забыть сказанные им слова. Они её сильно задели и напугали, но вместе с этим, она почему-то в какой-то момент начала понимать его ужасающую философию. В которой всё было так просто и жестоко, где все получают по заслугам и нет обиженных и оскорбленных. А есть только грубая сила, которая уравновешивает любую несправедливость. И было в этом нечто “прекрасное”, как сказал бы сам капитан Хартголд.
Генри двинулся было к выходу, но Джоанна окликнула его:
– Сэр, вы снова запрете мою дверь?
Капитан Хартголд внезапно смутился и, на удивление, не нашел, что ответить.
– Можете не беспокоиться, я не покину свою комнату.
– Я знаю, моя милая. Знаю.
Девочка неожиданно улыбнулась ему, что удивило его и оставило след приятного недоумения.
– Спокойной ночи, Джоанна.
Её улыбка ненадолго приподняла ему настроение, но как только Генри оказался снаружи, его лицо помрачнело, брови нахмурились, рот исказился в гневе, а кулаки непроизвольно сжались до дрожи. Праведный гнев кипел в его венах, и капитан Хартголд жаждал его освобождения.
Теперь, зная некоторые имена и детали, Генри незамедлительно отправился вершить самосуд. Поэтому этим же вечером он явился в бордель, где Томас Рэнни по счастливому обстоятельству и нашел Джоанну.
С порога капитан заявил во всеуслышание, что желает видеть Лорейн – хозяйку этого заведения. Его тут же учтиво впустили и предложили выпить, от чего он, конечно же, не отказался. Заведя своего гостя в приватную комнату, служанка вежливо откланялась, заверив, что Лорейн вскоре навестит его.
Хозяйка борделя явилась к нему во всей красе: не часто к ней лично захаживали мужчины. На ней был нежно-зеленого шелка халат с кружевами, изящно облегающий её немолодую, но еще красивую грудь. Волосы, которые обычно она убирала вверх, для этой встречи она распустила и к своему гостю явилась зарумянившаяся, как юная девчонка. Но как только она прикрыла дверь и обернулась, Лорейн вдруг покраснела и быстро запахнула свой халат.
– Прости, ты ждала кого-то другого? – насмешливо спросил её Генри, отставив выпивку в сторону и поднявшись с места. – Значит, есть еще порох в пороховницах, да?
Хозяйка борделя явно была напугана и тяжело дышала.
– Генри? Что ты здесь делаешь? – возмутилась она, забыв об элементарных правилах хорошего тона и даже не поприветствовав своего гостя.
– Да вот решил навестить свою дорогую матушку, а она даже не хочет обнять родного сына, – с натянутой улыбкой сказал он ей, разведя руками.
– О, не называй меня так! – разозлилась Лорейн и быстро подошла к столу, минуя своего сына, схватила бокал красного вина и тут же приложилась к нему.
– И правда, ты всегда была никчемной матерью. Почему я всё не могу тебя отпустить? – с болью в голосе спросил он сам себя и опустил руки, только что готовые для объятий. – Я не знаю.
Он смотрел на неё с долей презрения и в то же время с жалостью. Она была всего на тринадцать лет его старше и казалась ему вечно молодой. Даже сейчас, когда её каштановые волосы тронула седина, а вокруг больших карих глаз появилась паутинка морщин, она оставалась для него вечно прекрасной, вечно неприступной женщиной с каменным сердцем, у которой, к сожалению, так и не возникло к нему материнских чувств. От неё он слышал лишь слова разочарования и ненависти, он был источником боли, который служил напоминанием ей о том злосчастном дне, когда она, не желая того, стала женщиной. Отчасти чувствуя свою вину, Генри осознавал, что всегда будет источником зла для своей матери, каким бы прекрасным сыном он ни был, он всегда для нее оставался плодом насилия и жестокости. Но давно прошли времена, когда он хотел доказать ей, что достоин её любви, теперь он в ней не нуждался.