В то время, когда он обладал неподдельной властью, к неподдельной пышности он был безразличен. Это был тип фанатика, не похожий на кого-либо в тогдашней российской иерархии. Все они каждым своим движением, выражением глаз и даже внешностью выдавали жажду обогащения, но Сальдерн – в отличие от них – был аскетом. У него были холодные, безразличные глаза отшельника: некоторые говорили, что его голова походила на голову святого. В его таинственном характере граничили суровость, жестокость и некая разновидность сентиментализма, унаследованного от чтения французских книг. Единственной его слабостью был пудель по кличке Вольтер, что Екатерина (которую творцы французского Просвещения, с Вольтером во главе, обожали в качестве... опоры европейского либерализма, настолько та замутила им всем головы) считала превосходной шуткой.
Репнин не видел его очень долго, уже более двух лет, но лицо этого коротышки, худого словно борзая, никогда не устающая охотой, увиденная хотя бы раз, осталась бы в его памяти даже через тысячу лет. Деликатные, квазисемитские черты, птичья головка, синие, стеклянистые и пронзительные глаза; пугающие, словно клюв козодоя, губы. В ходе приветствия Сальдерн показал два зуба, что должно было означать, что он улыбается.
- Cher prince, как же я рад, видя вас...
- Мне весьма жаль, господин барон, что вам пришлось ожидать; если бы я только знал...
- Я не скучал, у вас так же весело, как в пивной, это постоянное пение...
Репнин стиснул губы – все посольство было наполнено пьяными воплями Игельстрёма.
- Это певцов со столь замечательным голосом, вы держите здесь, в Варшаве, для себя? Наверное, стоило бы представить их на петербургских сценах.
- Это такая шутка? – запротестовал Репнин.
- Если шутка, тогда почему же вы не смеетесь?
Нервы Репнина напряглись, словно постромки лошади, которой хозяин, резким рывком напоминает, кто сидит в седле. Он стоял, потея и борясь с собственной яростью, а его гость всматривался в него холодным взглядом. Посол понял, что сейчас он должен выступить.
- С ним вечно так, сплошные неприятности, - горьким тоном произнес Репнин.
- Вы недовольны полковником Игельстрёмом, князь?
- Ну, этого я не говорил...
- Почему же, говорили.
- Да... Полковник Игельстрём хороший солдат, но... в качестве дипломата он слишком многое желал бы устроить силой...
- А это вовсе даже не глупо. Меня учили, что если сила аргументов не действует, тогда следует применить аргумент силы.
- Я не это имел в виду, господин барон...
- Знаю я, что вы имели в виду, князь. Что Игельстрём – грубиян. И потому ли вы никак не можете справиться с его пьянством?! Если вы боитесь одного-единственного пьяницу, причем, из собственной конюшни, тогда как вы хотит справиться со всем пьяным народом?
- Его я не боюсь, но... я же не могу... Полковник Игельстрём, как офицер, подчиняется графу Орлову, его лишь командировали в посольство.
- Ага, выходит, что вы не желаете оскорбить графа Орлова, поскольку он спит в первой постели России? Но это не его постель, и это не он выслал вас сюда с полномочиями. Эти же полномочия включают и полную ответственность за персонал посольства. Следовало бы укротить выходки полковника, ибо человек, который слишком долго пьет, слишком много и болтает в несоответствующих местах! Есть такая русская поговорка... Вы не напомните мне, князь...
- Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, - "напомнил" Репнин, собрав всю волю в кулак, чтобы не заскрежетать зубами.
- Вот именно! А что вы сами об этом думаете?
- Я поясняю это ему, когда он трезв, только все безрезультатно, господин барон!
- В связи с этим, давайте пойдем пояснить это ему еще раз. Меня учили, что если не действует сила аргументов, наилучшим будет аргумент силы... Похоже, я это уже говорил, повторяюсь, это дорожная усталость.
Игельстрём сидел в полутемной комнате вместе с ординарцем и адъютантом, которые тоже были пьяными. На полу валялись бутылки, кувшины, огарки сечей, сбитые со стола бумаги, фрагменты мундира и головные уборы. Полковник сидел за столом, голый до пояса, красуясь прекрасно сложенным, покрытым мышцами торсом, а поскольку все остальное закрывала столешница, могло показаться, будто бы он сидит голый, будто древнегреческий полубог. Прежде чем Сальдерн с Репниным остановились в коридоре возле не закрытой двери, он перешел от пения к философствованию, почтив очередным стаканом радостный момент, в котором его покинула икота.