После чего вышел, а Репнин поспешил за ним. В кабинете посла им подали кофе.
- Что слышно у короля? – завел разговор гость.
- Развлекается: танцует, трахается, охотится. В течение последней недели его увлекала охота, которую устроили в Лазенках и Уяздове. Он застрелил восемь лосей и три медведя. Сам Понятовский зарубил приличного оленя с такими рогами, каких еще ни один муж в этом городе не носил через три месяца после свадьбы.
- Да, собственно, прошу меня простить, со всем этим позабыл спросить о здоровье княгини...
- Благодарю, супруга чувствует себя хорошо, немного скучает по петербургским белым ночам... Ради развлечения она сопровождала двор на охоте, - ответил Репнин, сглатывая оскорбление.
- А как ваша охота?
- Думаю, что все движется вперед. Браницкий уже почти что наш, несколько других, из наиболее значительных – тоже.
- Так, между нами, сообщу вам, князь, что в Петербурге считают иначе. Царит мнение, будто бы все здесь идет паршиво, поскольку Чарторыййские расширяют свое влияние и все более нагло сопротивляются нашим замыслам.
- Я пытаюсь этому противодействовать, господин барон, но это требует времени!
- Несомненно... Вот только, издали это время кажется чрезмерным, слишком тянется, ну а удлиняющееся ожидание пробуждает нетерпение. Тем более, что не были завершены даже столь мелкие дела, как изгнание того итальянского наглеца, который по приказу германских розенкрейцеров вынюхивает пурпурное серебро в Польше. Неужто это тоже сложно?
- Я сделал многое по этом делу и довел до такой ситуации, что, казалось уже, что Казанова просто обязан будет сбежать, а он все еще сидит в Варшаве!
- Так может, следует сменить его позицию с сидячей на лежачую посредством наиболее сильного из аргументов? В отношении Чарторыйских это было бы нелегко, но в отношении него?
- Господин барон, как вам известно из моего последнего рапорта...
- Я не знаком с вашим последним рапортом.
- Неужто он еще не дошел до министерства?!
- Прошу не беспокоиться, наверняка уже дошел или вскоре дойдет, и, наверняка, в ответ на этот рапорт граф Панин выдаст вам новые инструкции. Вероятно, это я привезу их вам, но пока что это тайна, об этом не знает даже сам министр.
- Не понял... Так что сейчас...
- Сейчас я не привез никаких инструкций, поскольку мой визит в Варшаве является абсолютно приватным и тайным, и господин министр не имеет о нем пока что понятия.
- То есть как? Я и вправду не понимаю.
- А вы и не должны, князь. Будет достаточно, если вы поймете, что Россией управляет не граф Панин, но Ее Императорское Величество, царица Екатерина. Это она шепнула мне недавно, что наряду с гольштинскими делами, вскоре мне придется заняться еще и польскими, а я не люблю заниматься чем-то, чего хорошо не знаю, вот я и приехал в Варшаву за наукой. И хочу попросить, князь, чтобы вы стали моим учителем. У вас на мое обучение имеется три дня, затем я возвращаюсь, потому что оставил Вольтера, а он терпеть не может, когда мы расстаемся. В тот день, когда граф Панин получит от Ее Императорского Величества приказ включить барона Сальдерна в польские дела и вызовет меня к себе, я не могу стать невестой, которой перед первой брачной ночью говорят, что сейчас она станет делать детей, а она этим словам удивляется, ведь н дворе зима и аисты еще не прилетели. К тому времени я желаю знать проблемы этой страны и не делать из себя идиота. Я понятно выразился?
Все это он выразил достаточно ясно, чтобы отобрать у посла какие-либо иллюзии; наступило то, что должно было наступить: царица посчитала, что пришло время, и решила осветить голштинскими глазами работу семейного дуэта Панин-Репнин. Все, что сказал Сальдерн, означало, что следует забыть о семейных узах и прислушиваться к словам немецкого барона внимательнее, чем к приказам первого министра империи. Формально, граф Никита Панин и далее был "первым после Бога", а муж его племянницы, князь Николай Васильевич Репнин, его правой рукой на территории Польши. На практике же у обоих гигантов портки были полны страха перед обычным статским советником, каких много крутилось в министерских кабинетах, на первый взгляд совершенно неважным, но это только на первый взгляд.
Князь Репнин понял то, что должен был понять, и не намеревался коллекционировать неприятности, хоть как-то "выступая" против Сальдерна; удовольствие презирать этого гольштинца он оставил собственной душе, молчаливой и гордой; продажной же девкой сделал свое лицо, готовое поддаться сильнейшему. Впрочем, Сальдерн и не собирался его томить. Он сказал только то, сколько было необходимо, чтобы посол увидел новый расклад фигур на залитой темнотой шахматной доске, после чего сделался предупредительно милым. Словно пантера, которая сожрала дитя, а теперь вылизывает лицо молодой матери, успокаивая ее на будущее, потому что пока она голод успокоила, а в нервничающей добыче образуются кислоты, портящие вкус мяса.