Воспользовавшись временным замешательством, шевалье де Сейнгальт, лишь легко раненный в палец, вскочил на первого очутившегося под рукой коня и ускакал в Варшаву. Было понятно, что ему не простят нарушения права первого выстрела, что он сделал, зная, что другого шанса выжить у него не было. В своих мемуарах про эту дуэль наврал, сколько только мог выдумывая всякую невообразимую чушь, ну а саму проблему выстрела описал так:
"Вместо того, чтобы незамедлительно направить на меня пистолет и выстрелить, подстолий потерял две или три секунды на прицеливание, пряча голову за оружием. Я не был в состоянии так долго ждать, пока он закончит все свои приготовления. Я неожиданно поднял пистолет и выстрелил в тот же самый момент, когда выстрелил и он. Здесь не может быть каких-либо сомнений, поскольку особы, стоящие рядом, свидетельствовали о том, что слышали только один выстрел".
Это воспоминание грешило отсутствием логики настолько, что "особы, стоящие рядом" единогласно схватились за сабли, желая порубить итальянца ("Трое благородно рожденных убийц желало разорвать меня на куски над телом своего господина"). Погоню за Казановой возглавлял полковник Бышевский. Мчались галопом, но и Казанова, подгоняемый смертью, выжав из коня все силы, добрался до города первым.
И остановился он перед воротами монастыря, поскольку только церковь могла обеспечить ему убежище. То был монастырь реформатов на улице Сенаторской. Дергая за звонок, итальянец обернулся: преследователи были в сотне шагов, их лошади чуть ли не распластались над землей.
"У монастырских ворот я позвонил. Привратник, увидав меня, залитого кровью, угадал причину моего прибытия и хотел быстро захлопнуть калитку. Только я был готов к этому и не дал ему времени. Я ударил его так сильно, что монах упал на землю, я же вошел вовнутрь. На крики привратника сбежалось множество перепуганных обитателей монастыря, я воскликнул, что требую убежища и погрозил им на тот случай, если бы мне отказали. Один из них ответил от имени всех собравшихся, после чего провел меня в маленькую келью, похожую на тюремную камеру...".
Бышевский, тем временем, опьяненный яростью, помчался в Замок жаловаться королю, который его очень любил. Разыскивая монарха, он столкнулся с Туркуллом и прокричал тому, в чем дело. Паж выслушал его и сказал:
- Короля у себя нет, зато имеется Томатис.
- А на что мне Томатис?
- Это приятель Казановы, и это он подговорил его ни в коем случае соблюдать очередности выстрелов, если пану Браницкому достанется право стрелять первым.
Что было дальше, рассказал шевалье де Сейнгальту, посетив его в монастыре, князь Любомирский. А Джакомо описал это в собственных мемуарах. Бышевский побежал в театр, вскочил в комнату директора и "выпалил из пистолета, целясь прямо в голову. Видя это коварное покушение на убийство, граф Мошиньский хотел выбросить полковника в окно, но безумец вырвался от него, нанеся три удара саблей, из которых один рассек щеку графу и выбил три зуба". Через час Бышевский, собрав всех подчиненных Браницкого (разъяренных, поскольку уже разошлась весть, что подстолий мертв), хотел штурмовать монастырь реформатов, только было уже слишком поздно: по приказу маршалка Белиньского монастырь окружили две сотни драгун гвардии.
Маршалка, когда ему уже сообщили о случившемся, и когда он уже отдал приказы, цель которых заключалась в том, чтобы предупредить самосуд над Казановой и его бегство, заставило задуматься, почему этот известный в Европе человек, который изящество фраз объединял с более чем саксонской развязностью так, как это нравилось женщинам, и каждую угрожающую ему неподдельной опасностью стычку он умел затушевать своим аркадийским стилем, так что никакие дуэли ему не угрожали – почему это, впервые в жизни, он сам вызвал, да еще и человека, который феноменально стреляет? Вывод был прост: кто-то его к этому вынудил, кто-то или что-то, возможно, сама ситуация, а старый, расчетливый нос Белиньского подсказывал ему, что во всем этом имеется тайна, более глубокая, чем тайники дамского белья и придворные расчеты королевских фаворитов. И он пожелал разрешить эту тайну. Маршалок вызвал Кишша, в задачу которого входило допрашивать прибыающих в столицу иностранцев.