Понятовский опустил голову и спрятал лицо в ладонях. Из-за расставленных пальцев донесся слезливый шепот:
- Неужто… неужто еще большая терпимость, гарантированная королевским эдиктом, подтвержденным сеймом, допуск православных к большему числу должностей… Ну, часть плана Императрицы, тандем… Сделать такое начало… неужели бы не было достаточно?...
- Нет.
Кружева на королевских манжетах начинали от слез делаться мокрыми. И снова слезливый шепот наполнил кабинет:
- Один раз этот вопрос уже выставлялся на рас смотрение сейма и был провален. Если я его сейчас, тандем, стану поддерживать, меня проклянут народ и церковь… Но вот если бы я… если бы я был всего лишь посредником между оппозицией и посольством Ее Императорского Величества и партией иноверцев… Тогда я буду полезен делу точно так же, если не сильнее, и выйду из всего этого чистым, доверия жителей не утрачу… Нужно… нужно будет построить сильную партию, подкупить сеймики, но на это мне не хватит денег…
- Деньги, ваше королевское величество, мы вам доставим. Они поступят в срочном порядке, как и до того. Вы сможете потратить их на балы, гравюры и книги. Средства на подкуп депутатов будут выложены отдельно, и кто там ими воспользуется, не ваша забота. Ваша роль - выступить на сейме. Посредничество может быть хорошей задумкой… да, sehr gut!... И перестаньте нюниться, не приличествует вам ныть, словно дитяти! Ибо тот, кто не родился в королевской спальне, не получил трон в подарок, не должен по этой причине отчаиваться, разве я не ошибаюсь?... Если бы Ее Императорское Величество узнала бы об этом, она потеряла бы доверие в отношении вашего королевского величества.
Станислав Август отнял руки от лица, измазанного липкой, смешанной со слезами пудрой. Его голос дрожал в горле, словно струна, дернутая тревожной рукой:
- Господин барон, с потерей доверия и дружбы императрицы, я утратил бы нечто большее, чем корона и жизнь! Оказывается, что вы плохо меня знаете, если способны сомнреваться в моей преданности!
- Да нет же, сир, пока что еще не сомневаемся, - произнес Сальдерн, поднимаясь, чтобы уйти. – Доказательством является щедрость нашей повелительницы. До тех пор, пока вы достойны доверия, Польша будет стоить тех средств, которые Ее Императорское Величество выплачивает вам.
Только теперь, с громадной задержкой, до Понятовского дошло, что этот немец, слуга Екатерины, издевается над ним; внезапно что-то дернулось внутри монарха, закричало страшным голосом. Не сдерживая себя, король поднялся, из его горла раздался сдавленный писк:
- Да как вы смеете?!... Как смеешь тыыыы!... Не тебе судить, чего стоит Польша! Не тебе!...
Стоя в дверях, Сальдерн прищурил глаза и с убийственным спокойствием процедил:
- Все верно, ваше королевское величество, не мне одному. Вместе с графом Паниным, который подписывает твои векселя, мы оцениваем ее на двадцать девять сребреников. Похоже, никакой обиды здесь нет, ведь это всего на один сребреник меньше, чем Спаситель. Тандем!
Понятовский открыл глаза, словно пьяный, который ничего не видит, упал в кресло и расплакался уже вслух. Сальдерн тихонько закрыл дверь.
Через час он повторил Репнину весь этот разговор-"урок", описал реакцию Понятовского и подчеркнул, что царице важнее всего был только "урок". Ее инструкция, впоследствии помещенные в LXVII томе "Сборника Императорского Исторического Товарищества", звучала дословно: "Прошу проучить вощеную куклу!". Репнин тут же льстиво рассмеялся, выслушав последние слова, но подумал, что до сих пор держащего себя в руках учителя понесли нервы – предложение о сребрениках было красивым, но с тактической точки зрения неуместным. Об этом он сообщил Панину в зашифрованном рапорте, в котором больше всего места посвятил вопросу "делегата", высланного Станиславом Августом в Париж, и королевским слезам:
"Я убедился в том, что короля к подобному шагу подговорил его брат, австрийский генерал (...). Именно он склонил короля, чтобы тот, в тайне от меня, на что я сам никогда бы не согласился, выслал представителя во Францию. Не могу я судить иначе, как только лишь, что сожаление короля было неподдельным, ибо с такой горечью, слезами и покаянием я, по крайней мере, до настоящего времени, не встречался".
Перепечатывая депешу в своей работе, Александр Краусхар, снабдил ее следующим комментарием: "Это уже не первый раз в жизни Станислав Август с момента своего пребывания в королях слезливых аргументов, когда желал убедить кого-нибудь в собственных наилучших стремлениях. Это характеризует довольно нервную и бессильную натуру человека, по капризу судьбы вознесенного на пост представителя народа. При таком предрасположении, в отсутствии всяческой мужской энергии (...), ради осуществления планов дипломатии соседствующих держав невозможно было найти более податливой, чем Станислав Август, личности".