Фридрих II: "- Если так, то хорошо... Прошу передать Императрице, что, по моему мнению, не следует опасаться франко-австрийского союза. Это нищие! Еще попрошу выразить мое восхищение и почтение. Много путей ведет к бессмертной славе, и Императрица находится на одним из них".
Сальдерн: "- Так точно, Ваше Королевское Величество, Императрица обеспечит счастье своему народу и значительной части человечества. У нее имеются обширные планы, включающие прошлое, настоящее и будущее. Она любит живущих, но не забывает и о потомках...".
Из Берлина он направился в Дрезден, чтобы переговорить с Брюлями. Выезжая в Копенгагн и получив рапорт от русского шпиона при саксонском дворе, барона мучила загадка, размещавшаяся в нескольких словах этого отчета: "...и разыскивают человека с четырьмя пальцами; таких нашли уже множество, но до сих пор ищут...".
Четырехпалый человек с помощью своих людей следил за каждым шагом Сальдерна в Варшаве, но он не мог проникнуть за закрытые двери этого города, так что узнал немного, помимо того, что сам до сих пор является чужим в столичных джунглях.
Прошел уже почти что год с тех пор, как он прибыл в столицу. На первый взгляд, в городе он укоренился – уже в конце 1765 года купцы начали продавать выздоровевшему Станьку требуемые товары в долг, уверенные в то, что капитан Воэреш незамедлительно выплатит требуемое. Считался он клиентом, каких мало, солидным и стоящим вежливости, ведь все знали, что он стал правой рукой маршалка Белиньского, и что только у него можно искать защиты от злобных репрессий со стороны главного расследователя Крамера.
Подчиненные Кишша его обожали. Он выбрал их сам для себя, поскольку в январе 1766 года, по приказу Белиньского, создавал группу из двадцати пяти человек для особых заданий. Формально то была бригада по Контролю за Порядком в Городе, осуществляющая надзор над функционированием остальных полицейских служб. По сути же, это элитарное подразделение варшавской полиции представляло собой секретную политическую группу коммандос маршалка, о чем не знал даже Фалуди. Все члены этой группы, отобранные лучшие из лучших, дали клятву на распятии (смерть за измену), всех их Кишш подверг исчерпывающим испытаниям. Одно из них, индусское, заключалось в том, что нужно было пробежать вокруг городских стен со ртом, наполненным водой, и по дороге нельзя было уронить (или выпить) ни капли – у цели нужно было наполнить этой водой позолоченную рюмку до дна.
Под командованием Кишша они образовывали небольшое племя гордых и надменных людей, глядящих на остальных сверху, словно бы сквозь прицелы нацеленных в чужие головы ружей. Лица у них были бдительные и напряженные (что другие воспринимали как враждебные и нахмуренные), и они ревностно лелеяли собственную элитарность, дающую им чувство ценности. Банда мрачных дьяволов, пользующихся ножом и пистолетом, словно то были игрушки, урожденные разбойники, представлявшие собой одно целое с убийством, жестокостью и оружием, точно так же, как сплавщики представляют одно целое с плотом, течением реки и прибрежными зарослями, а углежоги с лесом, огнем и дымом, ну а горцы – с горными скалами, козами и эхо, отражающимся от соседних склонов. Когда в присутствии других они говорили о собственном командире, то применяли секретное имя "мастер корвин" (по-венгерски corvin – это ворон).
Этот человек, громадный, словно гора, молчаливый, стойкий и бесстрастный, с невидимым, зато ощутимым, скифским панцирем, окружавшим его будто аура, пробуждал у них всех нечто такое, что было плодом влюбленности, уважения и страха, и что сводилось к безусловной лояльности и подданству, которое не требовала крикливых приказов или краммеровских угроз.
Хотя отзывался он редко, зато умел слушать, что является трудным умением, благодаря которому, людей завоевать легче, чем с помощью слов. Ибо они, немые во время работы, развязывали свои языки только лишь тогда, когда сдавали ему рапорты, а тогда только лишь на это не заканчивалось. Подталкиваемые неумолимым импульсом, атавистическим голодом исповеди, поначалу медленно и робко, а потом все откровенней и с облегчением, сбрасывали они с собственных сердец бремя одиночества (в отряд могли входить исключительно холостяки, не отягощенные даже старыми родителями; в соответствии с приказом Белиньского, такие, "по которым никто не мог бы заплакать"), находя в своем командире доверенное лицо, необходимое им словно хлеб. Он же разрешал своим людям болтать, всплывать на поверхность, раскрываться и бичевать себя, а потоки этих признаний стекали по нему и умирали у его ног, будто измученные волны. Но из излияний такой откровенности, что вырывалась из таких людей, не имеющих адреса, где ее можно было бы излить, из всего этого грязного водопада откровений, всегда поверяемых таким, как он, людям, инстинктивно пробуждающим доверие и притягивающим исповеди, Имре вылавливал мелкие фактики, которые могли иметь какое-то значение, и кодировал их в собственной памяти с молчаливой солидностью хорошей цифровой машины. Говори, сколько влезет – говорили его глаза – я твоя мать, я все разрешаю тебе и понимаю тебя.