Эта милая незаконнорожденная сделала скачок родом из сказки, и не достигла только лишь того, о чем шла речь – сердца человека, который сейчас для не представляет все на свете. Она сделалась одной из тех редких женщин, которые любят практически без условий, практически бескорыстно, которые – сколько бы не длилась связь с избранным мужчиной – не подают наслаждения за денежный эквивалент или нечто, исходящее из женщин; единственной целью которых, рассматриваемой как призвание, является первобытная цель женщины: давать самцу удовольствие и отдых. Такие принцессы, истинные аристократки своей расы, как правило, попадают на глупца, пренебрегающего их преданностью и той извращенной безгрешностю, что лучится из них всякой ночью; на человека, который не знает, как немного нужно, чтобы удовлетворить свою мужескую суть: быть нежным и дать достойную оправу ее красоте. Иногда можно было подумать, что Вильчиньский дозревает до этого посвящения, но тут можно было бы и совершить ошибку.
Как-то ночью, когда ей казалось, что его сердце дрогнуло (в подобные моменты очень легко можно поддаться иллюзиям), она спросила, а не могли бы они пожениться. Какое-то время он глядел на нее с изумлением, а потом начал рассказывать, то ли ей, то ли самому себе, древнегреческий миф, который слышал от деда, когда тот впаивал внуку истории деревьев – о том, как Зевс и Гермес сошли на землю в виде смертных. Они были бедно одеты, поэтому каждый отказывал им в еде и убежище. Все отворачивались от бедных бродягЪ за исключением Филемона и Бавкиды, бедной пары, предложившей им гостеприимство в своей хижине. В благодарность за это, боги исполнили желание любящих супругов, которые желали умереть одновременно, чтобы ни одному не нужно было оплакивать другого. Кроме того, боги устроили так, что после смерти Филемон с Бавкидой превратились в два дерева, в дуб и липу, которые в течение столетий должны были стоять друг с другом, касаясь ветвями.
- Очень красиво, - произнесла она с надеждой в сердце, не зная, что это еще не конец
- Сказки красивы, - ответил Вильчиньский на это, - вот только в жизни, как правило, супружество – это арена мучений. Сегодня супругов превратили бы в кактусы! Мой дед, глядя на моих родителей, повторял слова Паскаля, что все несчастья мира берутся из неумения двух людей жить в одном помещении...
- Но ведь мы же живем вместе, и нам хорошо... – испуганно шепнула она.
- Потому что мы свободны. Нам хорошо именно потому, что мы не супруги, каждый из нас может уйти, когда пожелает.
- А куда я могла бы уйти? – спросила она так тихо, что он не должен был услышать, но услышал.
- Люди уходят туда, где им лучше, - сказал Вильчиньский, отворачиваясь к стене. – Спи.
Эти он словно бы пронзил ее железом, возбуждая еще больший страх.
Проходили жни, похожие один на другого, словно капли слез, и в их жизни ничего не менялось, только это не приносило ей облегчения – дни считают не только в тюремной камере, когда подсчет уменьшает боль, ибо каждый последующий день приближает нас к счастью. Случилось так, что в течение недели она страдала от самых настоящих мук – когда он неожиданно, не прощаясь, уехал, исчез где-то в бесчувственном мире, что окружал ее. Эта неделя отчаянного одиночества была будто тяжкая болезнь, оставляющая неизгладимый след, словно оспа души.
Тогда Вильчиньский поехал в родной Миров. Сиддхартха Гессе пишет в "Степном волке", что "домой никогда не возвращаются, но там, где сходятся дружественные дороги, весь мир на мгновение кажется домом". Не знаю, правда ли это, наверняка, имеются и такие, которые возвращаются. Во всяком случае, "Алекс", у которого под ногами чаще всего были не дружественные ему дороги, выбрался в родной дом не для того, чтобы проведать семейство, но под воздействием известий, дошедших и до Варшавы, про мировский апокалипсис. Много лет прошло с тех пор, когда он прогнал резаными обломками из мушкетона дровосеков, рубивших "короля Мирова", в последний раз поглядел на прикрытый тенью дуба холмик с крестом, погрозил отцу и сбежал, проклиная про себя свой дом. Теперь же это, а может, какое другое проклятие, сбылось, причем так, что при самой мысли об этом его охватывала дрожь.