Несчастные женщины из Мирова, в том числе и овдовевшая знахарка, и служанка, осчастливившая Дамиана, на муках плели все, что только палачи хотели услышать. После длительных пыток, семерых из них сожгли (если кого интересует технология этого кошмара, пускай обратиться к работам Путка, Василевского, Барановского и других, которые подробно изложили мировскую казнь), мельчайшая доля того, что имеет на своем счету Европа – по мнению современной историографии, по обвинению в колдовстве в Европе сожгли живьем более 9 миллионов женщин!
Во второй половине шестидесятых годов XVIII века играющий свою роль Ватикан решительно похвалил сопротивление польской церкви российским планам равноправия иноверцев. Петербург ответил столь же категорично: офицеры российских войск в Польше получили приказ о суровом наказании всяческих экстремальных случаев католического фанатизма и нетерпимости. Идущий на Варшаву неподалеку от Мирова майор Гущин был одним из адресатов данного приказа, в имение его привел Дамиан Вильчиньский.
Для Дамиана вид любимой женщины, которую тащили на костер, которую изуродовали, сбрив волосы и исцарапав кандалами, представлял собой двойную драму. Наряду с отвращением к казни, в нем расходилось отчаяние по причине потери единственного существа, которое не презирало его, не высмеивало его, не кричала на него, не толкала и не поучала, а только обнимала нежными руками и дарила чувство ценности самого себя. Когда костер подожгли и раздались чудовищные вопли жертв, парень завыл, словно попавший в ловушку зверь, вскочил на коня и поскакал куда подальше. Он мчался вслепую, перепачкав рвотой конскую гриву и собственную одежду, через поля и луга, через канавы, по краю пруда, пугая прибрежных птиц. Далекий отсвет костра отражался в ходящей ходуном воде, вызывая удивительнейшие тени, достающие своими щупальцами леса и пропадавшие в глубине. Дамиан взял в бок, чтобы потерять эти отзвуки ужаса. А через несколько километров наткнулся на русскую кавалерию.
Окружив двор, майор Гущин призвал помещика выйти, когда же призыв ни к чему не привел, приказал солдатам выбить двери. Их приветствовал град утиной дроби – один из атакующих потерял глаза, у других были продырявлены мундиры. Тогда Гущин зажег дом, и через какое-то время оттуда начали выбегать люди. Размахивающего саблей Вильчиньского зарубили палашами; тетку Ксаверу и двух кухарок солдаты насиловали в конюшне несколько десятков минут. Потом забрали скотину и уехали вместе с Дамианом, который был спокоен, словно пациенты-кататоники в сумасшедшем доме.
В Варшаве "мировское дело" практически не произвело впечатления, у всех головы были заняты сеймом. Радовались только лишь во Дворце Брюля, когда Гущин прислал рапорт: для русских скандал, словно по заказу, представлял аргумент для борьбы с католическим клиром, подстрекающим оппозицию в сейме.
17 октября 1776 года майор Гущин устроился в в предназначенной для него комнате посольства: он должен был оставаться в качестве возможного свидетеля. За операцию в Мирове полковник Игельстрём похвалил его, обещал представить к ордену и пригласил совместно распить бутылочку, ибо ему необходимо был кураж перед делом, которое должен был провести лично. То было задание, которое привез с берегов Невы Сальдерн в последней главе предыдущего тома. Срок реализации этого особого задания истекал только лишь через несколько месяцев, но когда из Петербурга поступил вопрос: взялись ли господа Репнин и Игельстрём за дело, полковник решил сделать свою часть в течение одной ночи.
Относительно Иосифа Андреевича Игельстрёма звучали полярно различающиеся мнения. Ненавидящий его курляндскй дипломат, барон Карл фон Хейкинг, в своих Aus Polens letzen Tagen, Memoiren 1752-1796, написал: "Вознесение этого человека до военных или дипломатических постов свидетельствует, сколь часто удача насмехается над рассудко. Его ничтожность маскировалась счастливыми случайностями. Невозможно иметь меньше талантов, меньше полета и меньше разума, тем не менее, Екатерина неоднократно поручал ему различные функции". В приведенное выше предложение нельзя поверить по той простой причине, что царица Екатерина никогда не поверяла каких-либо функций идиотам.
В свою очередь, немецкий поэт, Иоганн Готфрид Зеуме, личный секретарь Игельстрёма (когда тот, спустя много лет после описываемых событий, был уже генералом и послом в Польше), заявил в Einige Nachrichten uber die Vorfdile in Polen... : "Он суров и довольно порывист, и этого достаточно для людей которые недостаточно хорошо его узнали или же сознательно не желали задать себе этого труда, в качестве причины для обвинений. Генерал открыто проявлял свою горячность, тут же стараясь затушевать ее несколькими вежливыми словами".