- Кстати о технике и мастерстве, шевалье… Мне говорили, будто бы вы несравненный маэстро в картах…
- И вы поверили, граф?
- Поверю в том случае, если вы обыграете меня. До сих пор у меня не было оказии поверит кому-либо, и я считаюсь первым игроком в этой стране.
- Все это замечательно, синьор Томатис, но я знаком с такими, которые приняли бы любое пари, ставя на пятого в Париже против первого в провинции.
- Я же знаю тех среди них, шевалье, которые это сделали. Теперь у них нет сапог, чтобы вернуться в Париж. Так как?
- Я никогда не отказываюсь. Во что и когда?
- А во что пожелаете, шевалье, мне все равно. Может быть Vingt-et-un, фараон, ландскнехт в котором вы одержали столь великолепный триумф над несколькими простофилями, или что-либо подобное, если у ж вы так любите детские игры.
Казанова побагровел.
- Выходит вы, синьор, предлагаете мне…
- Ну да!... Или вы сдрейфили, шевалье де Сенгальт? Упираться не стану, я же сказал, что соглашусь на любую игру.
- Никогда бы себе не простил, принимая любую игру вместо этой. С наслаждением ампутирую вашу гордыню, синьор Томатис.
- Benissimo! Тогда через неделю, у меня в театре, после завтрака. Играем вчетвером, так что прошу взять кого-нибудь с собой.
Игра, которую Карло Алессандро де Валери Томатис предложил Джакомо Казанове, шевалье де Сенальту, была самой ужасной из тогдашних карточных игр. Только очень богатые и очень смелые и уверенные в собственной удаче люди осмеливались усесться за нее. То была разновидность "ландскнехта", но, если "ландскнехт" называли еще "дьяволом", то эту игру называли "архидьяволом" или "сатаной". Официальное ее название звучало A la mort (До смерти), что было полностью оправданным. Редко когда такая игра не заканчивалась чьим-либо самоубийством или крайней нищетой. Об этой игре говаривали, что она "князей превращает в нищих".
Для игры в "До смерти" использовали любое число полных колод по 52 карты каждая, как правило, по одной колоде на игрока. Из стопки перетасованных колод каждый игрок получал по одной карте, после чего все, поочередно, тянули следующие. Тот, кто попал на идентичную карту, как и первая им полученная, забирал банк. Никому из партнеров нельзя было выйти из игры в ходе ее проведения вплоть до полного истощения его денежных средств или всех имеющихся карт, ну а устанавливаемая правилами математическая прогрессия начальной ставки с каждым раундом повышала ее до поистине смертельных размеров. Если, к примеру, начальная ставка составляла по червонцу, то к пятому разу ставка составляла уже 16 червонцев, к десятому – выигрывающий забирал со стола ставку в размере 512 червонцев, а к пятнадцатому – 16384 червонца. Таким образом, если игра заканчивалась на пятнадцатом раунде, игрок, которому повезло выиграть во всех раундах, забрал бы домой 32767 червонцев! Более двадцати раундов могли играть не более дюжины людей во всей державе, а проигравшие магнаты стрелялись.
В назначенный день Джакомо появился в театре за четверть часа до полудня. Его сопровождал приятель, с которым он познакомился когда-то в Вене, мессер Кампиони, у которого шевалье де Сенгальт остановился, прибыв на берега Вислы. То был еще молодой, прекрасно сложенный шалопай, который феноменально танцевал (в Варшаве он вел танцевальную школу, не дающую ему умереть с голоду) и неудачно играл в карты (то есть, он был паршивым шулером, хотя и вышел из школы самого Аффлизи, короля европейских шулеров), по причине чего у него имелось всего два костюма. Был он одним из тех явлений, которые, время от времени, порождает натура, чтобы дать представление о добродетелях и ошибках, странным образом объединенных в красивом теле.
Трудно сказать, какая из его многочисленных страстей стала для него в конце самой фатальной: женщины, танец, астрология, вино, непостоянство чувств или азарт, по причине которого он не смог вернуться на берега любимого Тибра, став на берегах Вислы почти что нищим (именно о нем и говорил Томатис, упоминая людей без сапог). Умер он от самых естественных причин, похожий на 90-летнего старца, через несколько лет после описываемых событий и в расцвете лет; печалились о нем разве что только его кредиторы. Поговаривали, что так он поступил в приступе паршивого настроения.
В доме Кампиони практически не было мебели. Тут или там стояла какая-то лежанка, в другом месте несколько табуретов нарушало пустоту. Хозяин даже зимой не разводил огня в камине; сам сидел, окутавшись плащом, ноги держа в "chauf-feret", наполненном тлеющими углями, сунув руки в рукава, а голову покрыв теплым колпаком. Когда к нему вселился Казанова, по большой дружбе его приятель выделил несчастный запас щепок для камина и дал комнату, самую отдаленную от собственной, утверждая, будто бы тепло способно плохо повлиять на его (Кампиони) здоровье.