ГЛАВА 2
ДОКТРИНА И СИЛКИ
Вы, продавшие собственную страну,
Что искали поляку погибели,
Вспомните деяния свои, вы,
Поддерживающие Екатерину
(начало анонимного стихотворения "К предателям…", XVIII век)
Вновь я тружусь на башне, заглядывая в окна домов и в людские души, бывает, что чистые, бывает, что подлые, колеблющиеся, совершенно оглупевшие или же переполненные болью, а все приписанные Варшаве, ибо дело мое – Варшава станиславовской эпохи. Любая эпоха обладает своим признанным всеми принципом, который, правда, остается в полнейшем противоречии с этикой, моралью и заповедями с горы Синай, но, тем не менее, он никого не возмущает, и даже становится непоколебимым законом. В Варшаве 60-х годов XVIII столетия этим принципом было: обвести другого вокруг пальца, желательно, еще и унизив его. Это правда, что люди вечно морочат друг другу головы, но не всегда это имеет изысканный стиль, который имелся в ту эпоху, и не всегда скрытой покровительницей подобной забавы была подкожная вода, которая всасывает ручейки отдельных людских пороков, чтобы те сплавились в огромную грунтовую воду, которая должна превратить всю страну в топкое болото.
Только лишь на первый взгляд два человека, поляк и итальянец, были обыграны до последнего одним зимним вечером Томатисом ради лежащих на столе денег. Только на первый взгляд. По сути же, решались очень громадные дела. Одного нужно было выгнать, а другого - загнать в клетку. Если бы было иначе – да разве осмеливался бы я мутить вам в головах подобной историей?
После нескольких более теплых дней вернулись заморозки, но пока ветра нет, на платформе башни можно выдержать. Воздух чист, видимость прекрасная. Лед на карнизах каменных домов отражает солнечные зайчики. Через Замковую площадь пробирается маленькая псина; здесь пусто, немногочисленные прохожие идут медленно; может показаться, что даже повозки охвачены мягкой истомой. Эти люди поддерживают жизнь города. Шаги их заглушены расстоянием и не густым снегом. А что глушит их злость? В них нет какого-либо возбуждения. Я обязан говорить за них.
"Открой уста свои в защиту немого и по делам всех покинутых", - читаем мы в притчах Соломоновых. Совет этот настолько прост, что его невозможно отбросить, и я не отвергаю его, вот только никогда не буду уверенным, правильно ли поступаю. Зачем делаю я то, что вы читаете? Ведь можно же обойтись без всего. До XVII века люди обходились без масла, до XVIII – без мыла, до XIX – без электричества и жевательной резины, до ХХ – без кино и противозачаточной таблетки, а до последующих – без свободы, равенства, справедливости и братства. Но ведь жили…
Основные людские проблемы вечны. Через тысячу лет уродливой-бедной-доброй душой девушке гораздо труднее будет найти себе мужа, чем красивой-злой или некрасивой-с приданым, точно так же, как вчера или сегодня. Человек будет страдать от отсутствия любви и умирать от того, что у него нет хлеба; он будет воровать, убивать и обижать других самыми различными способами; он будет делать все то, что Конрад Лоренц назвал "невероятной общественной глупостью рода людского", и что является невероятной индивидуальной глупостью каждого из нас. Поменяется лишь одно. Через тысячу лет на углу Краковского Предместья и Сенаторской уже не будет торчать тот негодяй моисеевого вероисповедания, которого я слышу с Птичьей Башни, как он страстным кваканьем восхваляет свои гусиные перья "хорошие и для уплетов, и для поэм, и на письмо к милой, но лучше всего они пригодны для написания доносов, так что покупайте, благородные господа!". Через тысячу лет пост-электронные и пост-лазерные поколения развития техники приведут к тому, что на тебя напишет донос собственная печень, селезенка или самое хитроумнейшее из ребер.
Наши культивирующие традиции предки в особой степени должны беречься печенки, скорой к мести за постоянные пытки ее спиртным. В XVIII столетии этой проблемы еще не существовало, и она уже имелась. Ее не существовало, потому что печени еще не были способны к доносам, ну а имелась, поскольку они были способны к приему спиртного столь часто и в таких количествах, что тут требуется снять шапку с головы. Пили тогда на умор, ну а Варшава и в этом плане сделалась первой дамой во всей Европе. Вот несколько разрозненных зписок из воспоминаний графа Якуба Хенрика Флемминга, дочь которого, панна Флемминг, появится на страницах этой книги в третьей главе: