"Ужрался с Понятовским", "Гетмана Сенявского дома я не застал, поскольку тот напился досмерти", "Варминский епископ (Теодор Потоцкий) хорошенько нагрузился", "Невозможно сдвинуть с места вопросы комендатуры, так как оба литовских гетмана нажрались как свиньи", "Почейова сильно заложила за воротник", "Понятовский накушался до потери пульса" и т.д, и т.п.
Ксаверий Браницкий, вернувшись домой из кабинета Томатиса, сделал то же самое, но голова у Браницкого была крепкая и, прежде чем водка подкосил ему колени, он успел зацепиться за одну безумную мысль и под утро послал к Томатису банду своих псов-охранников, которыми командовал бывший эконом из имения, бешеный чех Бизак.
Слуги директора (с приставленными к их горлам ножами) завела "гостей" вовнутрь дома. Открыли дверь в альков. К изумлению Бизака Томатис не спал. Он сидел в кресле рядом со столиком с подсвечником. Читал. Когда непрошенные посетители вошли, он поднял голову, и по его лицу промелькнула тень ядовитой усмешки. Бизак, без какого-либо вступления, рявкнул:
- Давай бумагу!
Томатис надел мину человека, которого застали врасплох:
- Какую еще бумагу? Что это должно означать? Разбой?... Да ты знаешь, кто я такой?!...
Чех тряхнул пистолетом, который держал в руках:
- Знаю. Вексель Браницкого, быстро, иначе!...
- Вексель пана Браницкого? – Томатис выпучил глаза. – Так его уже нет!
- Зачем врешь, Томатис? Ночь еще не закончилась, евреям отнести еще не успел. Давай, а не то кишки тебе в пузе перекручу!
Томатис отложил книгу и поднялся, надевая на сей раз другую маску: злости.
- Не ко мне, поскольку этого векселя у меня нет! Опоздал, дурак. Я предусматривал, что пан Браницкий с ума сойдет, порывистый он человек, так что о-го-го! Так что не удивляюсь; я и сам бы с катушек съехал за час, потеряв родовое имение. После игры был я в Замке, тут же подвернулся хороший купец, вот я бумажечку и продал. Знаешь кому? Князю Репнину. Так что иди, перекрути ему кишки… Ну?...
Бизак потерял дар речи. Томатис же взялся под бока и презрительно выдул губы.
- Удачи, мясник. А перекрутив бебехи послу Ее Императорского Величества, ты обязательно перейдешь в историю. А теперь уже иди отсюда, потому что не могу я на тебя глядеть.
- Если ты солгал, чтобы насмеяться над нами… - буркнул выбитый из колеи Бизак.
- Это ты сам еще будешь меня искать; да, да, так что перестанем болтать, а то умру от страха и буду на твоей совести незарезанным, ну а это никак не твой стиль. Документик у князя посла. Бегите, попугайте его.
Вот каким человеком был Томатис. Когда несостоявшиеся убийцы ушли, человек этот потер руки от радости и подумал, что самое время вздремнуть после столь великолепно проведенных суток.
Браницкий же не мог спать. Сообщение, принесенное Бизаком, привело к тому, что он даже протрезвел. После чего приказал всем убираться ко всем чертям и остался один. Он сидел, глубоко опустившись в кресло, прикрыв глаза, и чувствовал себя словно пилигрим, который прибыл в Мекку, опоздав буквально на миг, и застал лишь мертвые камни после катастрофы.
Это неправда, будто бы у человека, когда он тонет в реке, озере или в море, вся жизнь встает перед глазами – на это нет тогда времени, среди отчаянного размахивания руками, чтобы схватить хотя бы еще один глоточек воздуха. Такое время приходит именно в такой момент, что был сейчас у Францишека Ксаверия Браницкого сейчас. В течение тридцати пяти лет своей жизни этот полумагнат герба Корчак сделал блестящую гражданскую и военную карьеру. С одной стороны староста галицкий (1763) и пшемыский (1764), а так же коронный подстолий (1764), с другой: солдат прошедший службу в австрийских, французских и российских войсках, в 1757 году - полковник панцирной хоругви, а в то время, когда разыгрываются описываемые события, генерал-лейтенант коронной армии и генерал литовской артиллерии, награжденный Орденом Белого Орла, наивысшего из всех польских отличий. Упомянутые звания и орден были единственными вещами, которых он не проиграл в карты, что представляло собой весьма слабое утешение для полнейшего нищего.
Чувство беспомощности охватывает каждого, но не в каждом вызывает одинаковую депрессию. Чем большая спесь, тем большая и боль. Беспомощность человека, о котором историк Станислав Василевский писал как о "безумнейшем из буянов, у которого частенько голова была в винных парах (…) Когда он, бессознательный, заскакивает к себе в замок и ругнется словно гайдамак, все слуги бледнеют…"; беспомощность вояки, о котором коллега Василевского, Станислав Цат-Мацкевич, говорит: "Браницкий тем отличался от своего приятеля, короля, что был забиякой, выискивающим опасности, грозящие жизни. Как-то раз он так раздухарился на охоте, что лапа разъяренного медведя очутилась у него на голове" – у такой беспомощности воистину королевские размеры. Магнатская беспомощность того, который играл с царицей Екатериной в ломбер, что было редкой честью; у которого в "рогатой сарматской душе" играла не знающая границ разнузданность; приступов ярости которого побаивался сам король, поскольку приятель неоднократно мог публично "насовать различных грубостей!, и один лишь посол России "умел справляться с ним, всегда во время разговора клал на столе заряженные пистолеты" (Василевский). Безумные антироссийские задумки Браницкого – желание взорвать Кронштадт, заказ в Голландии фальшивых рублей, чтобы уничтожить казну империи и т.д. – стоили одновременно и м гнева и смеха. Репнин, охотнее всего, взял бы за задницу эту неотесанную скотину да пропустил бы через двойной строй донцов с шомполами, только царице не было это нужно, а религией посла было то, что было необходимо для Ее Величества. Он не намеревался ждать оказии – он создал ее сам руками Томатиса.