Только лишь сейчас они заметили, что модник поднялся и готовится выйти, пристегивая шпагу к боку, снимая со стены пелерину на меху и надевая на голову шляпу. Нищий провел его до двери. Склонившись под поднятой тряпкой-занавеской, тот бросил Туркулу прощальный взгляд, с той самой по-девичьи деликатной улыбкой человека светских манер, с которой перед тем приветствовал. Когда Рыбак вернулся, паж решил удовлетворить свое любопытство:
- И кто это?
- Лорд Стоун. Прибыл из Англии сюда по делу.
- С тобой?!
- И со мной тоже, как видишь. Видимо, со мной стоит иметь дело.
- И откуда ты его знаешь?
- Плавал на его судах. Это очень богатый человек…
- Видно, что богач, но почему столь богатый человек ходит пешком, и к тому же – сам? Перед входом не было ни экипажа, ни слуг…
- А вдруг он любит ходить в одиночку, его дело.
- А "Басёр" со своей бандой как раз любит ждать таких. Нужно было бы его предостеречь!
Рыбак захохотал, он буквально подпрыгивал на своем табурете, хлопая себя по бедрам.
- Что тебя так смешит? – спросил паж. – Снова я какую-нибудь глупость пальнул?
- Нет… Просто захотелось посмеяться. Когда человек смеется, плохие мысли выходят из него, как газы. Про его лордство не беспокойся, это последний чловек в этом городе, на которого бы "Басёр" бросился бы.
- Почему?
- Почему? Потому что… потому что он иностранец. Ты слышал когда-нибудь, чтобы "Басёр" чужестранца зацепил? Давай-ка лучше за твои хлопоты возьмемся. Свою обиду можешь отплатить Томатису той же монетой. У него есть любовница, актриса…
- Катаи!
- Нет. Катаи – это его жена, которую он подсовывает в чужие постели…
- Жена?!
- Угу. Они поженились втайне. Сюда он привез ее из Савойи и подкладывает к тем, с кем желает подружиться. Но дело не в том. У него есть другая девица, помоложе, в которой он втюрился. Странно ведь он совершенно бессердечный гад, но, похоже, даже не имея сердца, можно сойти с ума по бабе. Мне уже все известно про ту, вторую, особо долго вынюхивать было не надо. Зовут ее Кассаччи…
- Знакома мне такая!
- Хорошо, но теперь уже не перебивай, иначе я никогда не закончу, и ты не узнаешь, как его достать. Томатис спит, с кем только пожелает, все актрисы прошли через его постель, а некоторые – даже через стол у него в кабинете. Кассаччи – девица амбициозная. Как только она все это увидела, разъярилась и начала платить ему той же монетой, с Любомирским, с другими. Когда до Томатиса это дошло, оказалось, что он ревнует. Причем, совсем по-итальянски. Теперь он охраняет ее, словно зеницу ока. Но перед королем не уследит.
- Король не раз ее видел и как-то не полакомился.
- Потому что король еще не знает, что она делает "бильярд", а знать обязан. Это ты ему про это шепнешь, потом он Репнину и Браницкому, а они – еще кому-то. Томатис, в самом лучшем случае, или поседеет или с ума сойдет, и его отвезут к бонифратерам.
- Что такое "бильярд"?
- Пока что о том, что это означает, знают только она сама, итальянский курьер Томатиса, который ее ему и научил несколько месяцев назад, ее служанка и муж той служанки, который любит делать дырки в стенах. Ну и я, потому что иногда разговариваю с этим лакеем. Скажи своему доброму господину, что это нечто такое, что он буквально поселится в постели и не захочет выезжать. Передай ему, что штука здесь заключается в том, что панна Кассаччи умеет…
Врожденная щепетильность заставляет меня в этом месте сменить перспективу взгляда и слуха, что обосновано тем, что тем временем толстяк из первого помещения вел лорда Стоуна по подземному ходу, соединявшему нищенскую хижину с самым центром Старого Города. Выход из подземелья находился в подвале каменного дома на Рынке. Толстяк показал моднику ведущие наверх ступени. Неожиданно два стальных рычага приподняли его от земли и бросили на стену, так что с потолка посыпался мусор. Те же две ухоженные руки превратились в два молота, забивающие дыхание назад в гортань и в легкие – три чудовищных, нанесенных в течение секунды удара в корпус сломали проводника и бросили его на землю уже без сознания. В себя толстяк пришел после грубого пинка башмаком в лицо. Над ним склонялся англичанин и говорил на польском языке, чистом, словно алмаз, из которого довольно легко можно было изготовить бриллиант, если бы кому-то захотелось отшлифовать этот камень, удаляя легкий налет акцента из Серадзи:
- Слушай хорошенько, сволочь, чтобы мне не пришлось повторять! Можешь хамить, когда я отсутствую, но когда я поблизости, должен быть вежливым и послушным, как церковный служка по отношению к настоятелю, потому что, вместо одного дополнительного гостя, сделается на одного хозяина меньше! Понял?