- Почему именно вы?
- Об этом тебе пришлось спросить Великого Ниля, он знает, а я только выполняю приказы. Но не слепо. Я верю в благочестие этого дела, в противном случае, не взялся бы. Россия желает…
Чего желала Россия, мы уже знаем, так что мне не следует повторять дальнейшие выводы специалиста по антирусской пропаганде. Они были длительными, пылкими, идентичными тем, которыми Рыбак впоследствии агитировал королевского пажа, и они были настолько не эффективными, что Вильчиньский идею не подхватил. Зато, поняв мотивы приятеля, отнесся к ним уважительно. Сам он приступил к компании из целей мало альтруистических, называемых материальными. У него под кожей таилось нечто иное, не имеющее связи ни с патриотизмом, ни с жаждой выгоды, ни с презрением к людям – зов Давида, вызывающего на бой Голиафа, извечный, настырный голод похожих на него самого одиночек, мечта о праще, способной разбить гору. Насмехаясь над Рыбаком, что тот хочет бороться со всей Россией, он уже испытывал дрожь тела, а кричал, чтобы заглушить собственную зависть. В самый жаркий момент разговора, когда они метались из стороны в сторону и метали оскорбления, к перепугу хранителя гардероба, хватали друг друга за рукава, Вильчиньский неожиданно погас, словно задутое пламя свечи. Он замолчал, обернулся к Рыбаку спиной, потянулся, так что затрещали суставы, и уселся на лавку с безразличной миной. Могло показаться, что все это начало делаться ему скучным, на самом же деле все было наоборот – это как раз был тот самый момент, когда его победил сон о праще, чисто спортивная горячка дикаря-самоубийцы. Битва разыгралась не снаружи, но внутри, в полнейшем молчании, в глубочайшей "самости", которая не слышала выкрикиваемых слов и управляла сама собой.
Соединение с этим искушающим азартом полного брюха, которое Рыбак гарантировал, и богатой жизнью incognito, имело свое значение. У Вильчиньского не было никаких личных средств, чтобы прилично жить, а ему не хотелось нисходить к профессиям, которыми занималось простонародье. Все страсти, даже фанатизм, перестают функционировать, когда ты голоден. Пращник, у которого кишки сворачиваются от того, что нечего есть, никогда бы не подумал о том, чтобы вызвать Голиафа.
Они подобрали два костюма во французском стиле, коричневый сюртук с белыми панталонами и темный фрак со светлыми рейтузами, который сам Рыбак считал слишком уж современным; несколько разного покроя жилетов, сорочку, башмаки, ленты, чулки, парики и т.д., и один польский убор типа кунтуша с серебряным поясом и всеми принадлежностями. Парикмахерские услуги тоже обеспечивал Рыбак, так как у него под рукой имелись люди всяких профессий.
Рыбак предусматривал все, только ведь все – понятие относительное. Он мог предусмотреть все, за исключением того, чего предусмотреть не мог: случайности. Банальный случай превращает человека в победителя или же уничтожает его: достаточно заступить дорогу девушке или какому-то пьяному разгильдяю, шастающему по свету только лишь для того, что триста лет назад прогнившая веревка виселицы под молодым бандитом порвалась. В уравнении странного нищего имелось только одно неизвестное. Случай, управляющий судьбами людей и выворачивающий наизнанку мудрые планы битв, мог его и не застать врасплох, ибо нет такого правила, что случай вечно вмешивается. Только делает он это часто, вот и в этот раз вмешался.
Дебютом Вильчиньского в новой шкуре была магнатская свадьба на несколько сотен человек. Церковь, дорога во дворец в ряду карет на коляске, предоставленной Рыбаком, радостно возбужденная бриллиантовая толпа; залы, заполненные столами, гнущимися под богатыми сервиами; армия лакеев, говор бесед; звон тостов, оркестры, танцы, гигантское обжорство, никакой опасности. Александр, он же "Алекс", он же "Волк" сохранял достойную похвалы осторожность. Он занял место за вспомогательным столом в боковом зале, между глуховатой матроной и похожим на дебила офицером. Первые нервы ушли довольно быстро, "Алекс" веселился свободно, и ничто не предвещало катастрофы.
Вот как мне рассказать о том, что произошло потом, не попадая в банальность? Произошло нечто обычное, что соединяет в себе биологию с духом, молекулы ДНК с метафизикой, пол с сердцем, и чего зрелые люди и циники стыдятся, насмешливо отрицая наличие подобного явления. Но правдой является, что только неудачники или типы, в которых совершенно не осталось чувств, никогда такого не познали, и нужно быть лжецом, чтобы отрицать любовь с первого взгляда. Что, собственно, совершенно нетрудно – все можно отрицать, глядя глаза в глаза, даже существование рабства в тоталитарной стране, для этого имеются свои слова. Но каким гениальным лжецом следует быть, чтобы из не банальных, не истертых литературой слов сплести истинное описание такой влюбленности, то есть чего-то такого, что, собственно, описанию не поддается, поскольку живая аутентичность, паучья осторожность и летучесть этого момента можно воспроизвести исключительно в памяти людей, атакованных этим вирусом, и, как правило, в течение первых недель. У некоторых это может продолжаться несколько лет.