Они мчались по южному тракту, на Люблин. У Изабеллы в глазах не таилась поющая во весь голос радость. Вильчиньский целовал ее губами из красного пьянящего вина, жизнь казалась сказкой, в которой влюбленные "жили долго и счастливо". Случается, что люди живут долго. Только не случается, чтобы жили счастливо. А поскольку притворство является стилем жизни всякого человека в любых обстоятельствах и в любое время – все, в отношении чего мы делаем вид, является действительностью. Вот тогда люди живут счастливо.
Перед вечером они остановились. То было маленькое поселение, где каждый дом, любая ограда, какое не взять окно и всякая вещь говорили о нищете. То был городишко настолько монотонный, как все ему подобные, в которых одно неподдельное счастье случается раз в сто лет, и нужно несколько веков, чтобы это счастье поселилось в женщине. Над рынком вздымалась вонь конского навоза, который перепачкал ее новые туфельки и занес тот вонючий запах в постоялый двор, к сотне подобных запахов. Там они занимались любовью, и он был богом той ночи, похожей на все ночи первой любви, когда не пусты не только руки, но и души.
Утром они отправились в дальнейшую дорогу, но уже не так, как в предыдущий день, не в чувственных вздохах, в интимных касаниях, в извечном шепоте: "навсегда" и "никогда", во взглядах глаза в глаза с расстояния носа, но в молчании рядом. Два молчания в сердце тьмы.
Следующее место постоя было еще более вонючим и грязным. Вечером Изабелла сделалась беспокойной, словно бы неподвижность жаркого заката ее раздражала. Вонь дешевой водки, проникающая сквозь стены из помещения на первом этаже, пьяные вопли, не позволяющие заснуть в течение всей второй половины ночи, какие-то запаршивевшие коты, гвозди в полу, пятна на стенах, еда в щербатых мисках, и вновь свет дня, обнажающий этот чуждый мир (наш поэт написал бы: заря содрала с них одеяние объятий, которым покрыла их ночью рука любви…., и т.д.), все отвратительное, гораздо худшее не только в отношении мечтаний, но чем гадкая жизнь при безразличном муже во дворце и в садах, в которых духами поливали даже овечек с бантами на шеях. Утром Изабелла сказала ему, что его любит, и что должна возвратиться домой, потому что забыла забрать браслет. А больше нечего было и говорить. Тогда до Вильчиньского дошло, что бытие формирует любовь.
Во время всей обратной дороги она удерживала сезы и выглядела приболевшей. С Вильчиньсим творилось то же самое. Наблюдая одни и те же пейзажи, тянущиеся в обратную сторону, одинокие кресты и перекрестки, он чувствовал в груди неведомую до сих пор боль и раздумывал о собственном поражении, в то время как Изабелла констатировала, что тот лирический идеал пастушеской любви, к которой столь настырно рвались дамы из общества, инфицированные чтением французских романов и рассматриванием картин, лучше всего, должен остаться в книгах, ибо прав был Томатис, насмехаясь над подобными фантазиями, которые сам он называл "неумытым аффектом". На варшавской рогатке они услышали, что ее семейство в панике. Поначалу они отправились в Голубой Дворец, место жительства молодых Чарторыйских (на Сенаторской улице), а затем во дворец Марии и Августа Чарторыйских на Краковском Предместье, но и здесь никого не застали – оба дворца стояли в лесах, здесь шла их перестройка. Мажордом сообщил беглецам, что господа принимают российских гостей в деревенской резиденции за городом. Туда добрались под вечер. Темнело. Коляска развернулась вокруг большой клумбы при подъезде и остановилась между двумя колоннами лестницы, н которую выбежала куча женщин и мужчин. Лошади еще перебирали ногами на месте, когда Изабелла, не сказав ни слова, без единого взгляда, спрыгнула на гравиевую дорожку и побежала к своим. Увидав ее, женщины подняли крик – она была растрепанная, грязная и бледная, платье у нее было порвано и помято; в глазах же – отчаяние обиженного ребенка. Она бросилась в объятия дамы в возрасте и разрыдалась.
Александр тоже вышел и почувствовал на себе десятки взглядов. Он находился в зоне полумрака, куда не достигал бьющий из окон свет, но ему казалось, что эти глаза жгут всяческую пору на его лице. Он направился к воротам, но неожиданное прохладное дуновение напомнило, что в коляске остались его перчатки и пелерина. Он нервно завернул. В тот же самый момент один из русских офицеров, которые перешептывались с хозяином, взял из рук лакея факел и сбежал с лестницы, заступая чужаку дорогу. Александр почувствовал жар на щеках и прищурил глаза, так близко русский поднес ему пламя к лицу. Из-за факела донесся заданный бешенным голосом вопрос: