Полноту здоровья мне случилось увидеть с Башни Птиц только лишь у одной личности – и ею был именно он. В течение полутора десятков лет он изваял свой характер в треснувшем граните, но настолько тщательно, что никакого изъяна невозможно было заметить. Люди про таких, как он, говорили: esprit fort (крутой парень, дословно: твердый характер). Казалось, будто у него нет никаких недостатков; было в нем нечто от простоты и верной руки Адама в Раю. Без какой-либо подготовки он мог бы работать укротителем хищников – его внутреннее спокойствие победило бы их, они легли бы у его ног. Если бы он пожелал сделать карьеру политика, одним взглядом закрывал бы рты крикунам. Никаким рефлексом либо словом не выдавал он слабости, был словно камень. И хотя сейчас я уже знаю, что ошибался, ибо нет людей совершенных, людей без слабостей – своего мнения не меняю: это замечательнейший образчик человеческого самца в моем рассказе; даже "Волк" обязан уступить ему первенство. Когда я мыслю о нем, память сразу же наводит на мысль о старом дубе, "патриархе Мирова", его громадном стволе и непоколебимость его ветвей; и тогда я понимаю, почему наши предки почитали подобные деревья. В отношении этого венгра я чувствую, чем должен быть человек.
Женщиной он не был, так что физиономия его не могла повлиять на мою оценку. Было бы преувеличением назвать его красавцем, но и назвать его уродом было бы ложью. Силач с фигурой Геркулеса; с темной, чуть ли не африканской кожей; с жесткими, но будящими доверие глазами и густыми бровями, которые придавали ему кажущуюся дикость. Его одинаково сложно было рассердить, равно как и развеселить, но гораздо безопаснее было бы стараться стремится к второму. Врожденная живость ума, впечатлительность, путешествия и тяжелые переживания, шлифующие закалку духа, сделали его человеком с редкими достоинствами; человеком, с которым желаешь быть на "ты", достойным уважения и дружбы, вот только завоевать его дружбу было столь же нелегким делом, как и спуск на морское дно.
В приключениях молодости он всегда оказывался человеком честным, отважным и - прежде всего – гордым. Быть может, как богач, магнат или крупный купец он был бы более доступным, но, поскольку до состояния еще не дошел, крепко стоял на страже собственной любви, не открывая ее наружу хамским образом, но и не позволяя ее касаться. Миллионом бы не откупился шутник, который его бы обидел. Он плохо разбирался в шутках, в особенной степени, глупых и нацеленных на злое дело. Да нет, не был он понурым аскетом, только всю его жизнь в его характере проходила нить темной меланхолии, привитая дедами, которые пытались найти пурпурное серебро.
Во время его детства эта обязанность возлагалась на двух Кишшах, братьях Ференце и Арпаде, которые поделились заданием. Отец Имре встал перед алтарем с девушкой из Дьёра, чтобы продолжить существование рода. Дядя Арпад отправился на Жмудь, откуда уже не вернулись четверо очередных Кишшей, в том числе и их отец, дед Имре, Дьюла Кишш.
Дядюшку Арпада Имре запомнил, как тот уезжает на коне, с двумя оруженосцами ради компании и помощи с оружием. Имре было тогда шесть лет. Дядя поднял его на высоту седла, поцеловал и, опуская на землю, сказал:
- Не бойся, я вернусь!
Потом проходили годы, и память о нем переходила в сферу выцветших картинок, в которые только веришь.
Ференц Кишш воспитывал сына богобоязненно и сурово, обучая культу физического труда, который он ценил гораздо выше наук, которые Имре впитывал в иезуитской школе-интернате. Особенностью этого домашнего обучения было то, что ребенку прививали непослушание как одну из добродетелей. Если в глубине души Имре не соглашался с тем, чего от него требовали – он имел право отказаться. Основным условием было принятие ответственности за последствия, сознательно и храбро, не обманывая, не интригуя, ничего не скрывая. Когда он выезжал на несколько лет в монастырский интернат в Кракове, отец положил ему руку на плечо и, глядя прямо в глаза, сказал:
- Сын, ты перестал быть ребенком, начинаешь быть юношей. Видится мы будем четыре раза в год: на Рождество и Пасху приедешь домой, и дважды мы с матерью приедем к тебе. Летом, когда начинаются каникулы, тебе нельзя возвращаться домой – проведешь их сам, как тебе заблагорассудится, содержа себя за свой счет, собственным промыслом, лишь бы не никчемно, на чужой беде. Школу уважай. Хочу, чтобы ты хорошо учился и прилично себя вл. Если чего натворишь, будешь наказан безжалостней, чем было до того, поскольку у меня уже есть право требовать от тебя рассудка. Если же я узнаю, что ты пытался недостойно понравиться учителям, то есть, если ты в любом смысле сделаешься подлизой – ты вообще не будешь наказан. Наказывать я могу только лишь собственного сына, но не чужих детей. Ты меня понял?