- "Ворон" хренов! Не желает девка задок подставить, так он ее штрафами запугивает, падаль воронья!
Похоже, из ус офицера прозвучали уж слишком обидные слова, потому что девица неожиданно стукнула его по роже с такой силой, что у того гренадерская шапка слетела с головы, стуча своими бляшками по рыночному колодцу. В ответ тот толкнул молодую торговку, что та свалилась на землю вместе со своим товаром, но ничего больше офицер сделать не успел, поскольку его замолотили кулаки слуги Кишшей. Станько совсем прибил бы хама, если бы не два водовоза, которые закричали:
- Сваливай, парень, "вороны" идут!
Тут Станько пришел в себя. Увидав набегающий патруль в мундирах, похожих на тот, что сейчас был забрызган кровью офицера, бросился галопом в сторону Швентояньской и сбежал. От страха три дня не выходил он из постоялого двора, притворяясь больным; покупки должен был делать барчук Золтан. Когда же, наконец, поднялся с койки (ради безопасности, вечером), судьба, словно бы вознаграждая за потерянное время, оплатила его танталовы муки: когда он проходил мимо дома на Широком Дунае, открылось окошко, и Станько услышал знакомый голосок:
- Эй, ты живой?!
И о увидал свою торговочку, опирающуюся своим выдающимся бюстом о подоконник.
- Живу, почему бы и не жить… Вот только щиколотка кровоточит, так, что никак остановить не могу, пихнули, гады, штыком, - соврал слуга. – Нет ли у вас какой чистой тряпочки?
И девушка впустила его в дом, чтобы перевязать. Станько погладил по колену склонившуюся над ним женщину и услышал:
- С лапами на паперть!
В комнате пахло свежей выпечкой.
- Добрые булки, - причмокнул Станько.
- Самые лучшие в городе, честно скажу! Можешь угоститься.
- Можно две?
- Да бери. Благодарю за… за помощь. Выбирай, какие хочешь, - указала девушка на остывающий металлический лист. – Эти самые свежие.
- Мне и этих будет достаточно, - заявил Станько, хватаясь своими лапищами за ее лиф, - чтобы полегчало мне, как сами говорили.
- Так вот ты какой? – взвизгнула торговка, пытаясь отпихнуть его. – А ну выматывайся к черту, потому что метлу на тебе поломаю!
Да оставьте ее, вам же пригодится, когда на Лысую Гору лететь захотите! – буркнул тот, валя ее на кровать, царапающуюся, но как-то так, что начатого можно было и не прерывать.
В отличие от педантов, Станько признавал принцип: сначала удовольствие, потом уже долг, он же не заяц, никуда не убежит. О нем он подумал утром, сориентировавшись, что в доме, оставшемся от покойного пекаря епархиальной капитулы, проживают всего лишь две женщины. Тем же самым днем он привел Кишшей к любовнице, и они быстро заключили договор. Женщина сдала им две комнаты, третью оставляя старой матери, себе же предназначила четвертую, самую малую, в которой слуга проводил ночи, пока его не выследил мстительный офицер.
Арестованного Станько доставили в темницу в маршалковской тюрьме, где замучали чуть ли не до смерти. Садист, сотворивший это, отвез тело под дом торговки. Вид был настолько ужасный, что Золтано затрясло в рвоте. Девушка же не проронила ни слезы. Вечером, когда уже ушел вызванный медик, она постучала в дверь старшего из Кишшей и произнесла голосом настолько серьезным, как будто бы со вчера прошло лет десять:
- Благородный господин, хочу с твоей помощью отомстить за него.
- Кому? – пожал плечами Имре. – Может, когда говорить начнет, так скажет ьего.
- Я знаю, кто это сделал! Зовут его Краммер, офицерит у венгерских "воронов".
Тогда-то капитан Имре Кишш впервые услышал про венгерскую хоругвь великого коронного маршалка, судебно-полицейская власть которого ограничивалась окружностью в три мили. Хоругвь эта была параполицейским формированием (с исторической точки зрения, это была первая настоящая полиция во всей Польше), и, вопреки названию, она не состояла из одних только венгров, что разочарованный Имре констатировал, посетив казармы. Венгров и наполовину венгров здесь было всего несколько, в том числе и второй заместитель маршалка, Янош Фалуди, кроме них было десятка полтора саксонцев, все остальные были поляками. Венгерскости отряду придавали мадьярские вышивки на мундирах, в особенности, на белых обтягивающих штанах, у рядовых вышитых пунцовым, а у офицеров – серебряным шнуром; а так же черные шнурованные башмаки венгерских рядовых (офицеры носили высокие кожаные сапоги). Варшавяне называли солдат хоругви "венграми", но гораздо чаще – "воронами".
Переговорив с земляком за стаканом вина, Фалуди предложил тому присоединиться к "маршалковским венграм", маня высоким денежным довольствием. Совершенно напрасно – Кишш согласился бы и на самую малую плату, для этого у него было целых две причины. Ничто не могло ему дать большего шанса сбора нужных ему сведений, как служба в полицейском аппарате, для него это было очевидным. Вторая причина была связана с тем же человеком, о котором думал Фалуди, выступая с предложением. Фалуди ненавидел Юстуса Краммера, такого же, как и он сам заместителя маршалка, и ему были нужны люди, на которых он мог бы положиться. Ну а Имре желал очутиться поближе к палачу, который чуть не отправил несчастного слугу на тот свет. Так что они договорились, как два спусковых крючка в двустволке.