Принимал Кишша на службу сам великий коронный маршалок, Францишек Белиньский, лично. Одна из легендарных фигур той Варшавы, отец ее первых замощенных дорог и первых современных порядков, человек, незаменимый уже десятка полтора лет. Даже Чарторыййские, которым долго служил, но с которыми порвал, когда после смерти Августа III те связались с Россией – не могли убрать его с должности больше, чем на полгода (с мая по декабрь 1764 года). Несмотря на то, что впоследствии Чарторыййские сменили фронт, он уже им не простил, будучи слишком старым для смены своей позиции.
На должность его возвратил король, хотя повсюду было ведомо, что Белиньский монарха презирает, и хотя, как минимум с десяток человек слышал слова, произнесенные им в день коронации. Тогда произошел трагический случай, описание которого представляет нам Виктор Гомулицкий в своей книге о Варшаве:
"Город загорелся замечательной иллюминацией, продолжавшейся от ранних сумерек и далеко позже полуночи. При это способности, в соответствии с тогдашней модой, все силились представить необычайные идеи в символах, аллегориях, световых картинах и рифмованных надписях. Князь подкоморий, брат короля, придумал совершенно особенную штуку. На Краковском Предместье, у входа на Саксонскую площадь, он выставил огромную, обильно украшенную разноцветными лампами триумфальную арку, в которой, на возвышении, сидел гигантский, выполненный то ли з дерева, то ли из глины, белый орел. На голове этого символического орла королевская корона извергала яркое пламя, поскольку сама она были глиняная и до краев заполненная смолой. А из клюва орла вытекало великолепное вино.
Лишь только король, объезжающий город, присмотрелся к этой диковинке, к орлу допустили толпу, который, подставив кружки, бросился черпать питье из бесплатного источника. Началась толкучка… Орел с огненной короной был сброшен с пьедестала, горящая смола потекла на головы и спины собравшихся людей. Крики боли, испуга и ярости смешалсь с приветственными воплями. Несколько из наиболее ошпаренных скончалось на месте. Полтора десятка или больше перенесли в госпиталь…".
Белиньский очутился на месте трагедии уже через десять минут, отдал распоряжения (хотя он и был отправленным в отставку, все варшавские службы по поддержанию общественного порядка, которые он организовал несколько лет назад, слушали его словно Бога, считая новое начальство за пустое место) и багровый от злости помчался в Замок. Бежал он как молодой, хотя емму уже исполнился восемьдесят один год.
Он вступил в комнаты и коридоры дворцового этажа, где готовились к большому коронационному балу, к сбору знаков уважения, к речам, многодневным танцам и тостов вступившего на трон монарха. Аристократы и шляхта стояли небольшими группками и кружками, кланами, кликами и камарильями, переступая с ноги на ногу и дергая усы от нетерпения, ибо нельзя было бы начать празднества без его сиятельства князя, российского посла, который почему-то запаздывал. У них и мысли не было, что тот делает это сознательно, и что это только первая такого рода демонстрация, которыми Репнин установит собственную иерархию важности.
Белиньский продвигался сквозь этот шумный лабиринт, разыскивая королевского брата. В компаниях, которым надоело ожидание, он пробуждал изумление у тех, кто его распознал – в последний раз в Замке его видели несколько месяцев назад, и некоторые провинциалы даже считали, будто бы его и в живых уже нет. Подходя к громадному Залу для Аудиенций, в тот день превращенному в бальный, Белиньский перепугано вздохнул, увидав клубящуюся там толпу, сквозь которую ему пришлось бы протискиваться, как вдруг, из находящегося рядом Зала Батория, до него донесся голос человека, которого разыскивал.
Князь подкоморий стоял среди нескольких господ и провозглашал в любимой позе олимпийца, показательным тоном высказывая то, что дух его глубоко проник философской мыслью и неустанно вращается в высших сферах искусства словно разогнавшийся Пегас, хотя, по сути, в князе было больше коня, пожирающего сено. Белиньский подошел к группе и грубо помещал высокоученой речи. Он потребовал от князя немедленно оплатить расходы по захоронению жертв, лечению раненых и вспомоществованию для семей пострадавших. Все замолкли, ничего не понимая, потому что Белиньский, находясь в нервном возбуждении, не сообщил, а что, собственно, произошло. Старший Понятовский побледнел, словно бы его ударили по лицу, отступил на шаг перед яростью напирающего на него старика, и выдавил из себя: