— Что вам нужно от Ливерских?
— Меня прислал Казимир Полчанский.
— Казимир Полчанский, как я слышал, убит. А если он и жив, то находится там, откуда с визитом не ездят!
— Он жив, — ответил Стефан. — Находится в Освенциме. Работает за лагерем вместе с вольнонаемными. Я один из них.
— Интересно, как вы сюда попали. Ведь в поездах все время проверяют документы?
— У меня есть справка из тайной полиции, — сообщил Стефан.
— Вон! — закричал ксендз. — Ливерские достаточно пережили. У них расстреляли отца, когда бравый Казимир спятил, а мать… Оставь их в покое, нацистская собака! Сажай меня, если тебе кто-то нужен. Я скорей откушу себе язык, чем скажу, где они живут. Иди расспрашивай своих дружков-убийц.
— Я помогаю Казимиру, — ответил спокойно Стефан. — Он хочет бежать, а для этого нужна его фотография. Она есть у Анны. Приехав сюда, я рискую своей головой, — добавил он с гордостью. — Завтра, в шесть утра, мне нужно вернуться.
— Рассказывай все! — приказал ксендз.
— Тогда я должен рассказать и о своем позоре.
— Неважно, о чем ты будешь говорить. Я хочу слышать правду и сразу пойму, если ты будешь лгать.
— Поклянитесь, что вы будете мо…
— Хоть я и в юбке, но я не баба, — со злостью перебил его ксендз.
— Моя жена живет с немцем, — сгорая от стыда, начал Стефан. — Я был трусом, молча терпел и жрал вместе с ней то, что приносил этот шкоп. Затем…
И он рассказал все.
Суровое лицо ксендза выражало сочувствие. Он с жалостью поглядывал на Стефана.
— Садись. Давай выпьем. У меня есть немного водки. Довоенной.
— Не могу. Нет времени. Я должен уехать чуть свет. А у Ливерской тоже, может быть, придется рассказать все с самого начала.
— Если они не натравят на тебя собак, — задумчиво проговорил ксендз. — Я пойду с тобой. Так будет вернее. После расстрела мужа Ливерская слегка помешалась. Да и по деревне тебе сейчас не пройти. Недавно кто-то перерезал здесь телефонный кабель, и теперь после десяти вечера появляться на улице запрещено. Расстреливают на месте. А сейчас уже десять. Подожди, я надену рясу. Если нас задержат, я скажу, что иду соборовать старуху Ливерскую.
— А я?
— Но ведь у тебя есть справка из тайной полиции?
— Да, но может показаться странным, что агент тайной полиции вместе с ксендзом идет к умирающей. А что если я надену отихарь?
— Хорошо.
Ксендз постучал в дверь. С громким лаем собака набросилась на пришедших, даже в темноте было видно, как блестят ее зубы.
— Кто там? — спросили за дверью.
Голос был мягкий и грустный.
— Это я, ксендз. Вам придется ответить за то, что ваша собака чуть не разорвала меня в клочья.
Дверь открылась, и Стефан вслед за ксендзом вошел в большую квадратную комнату.
В углу на кровати лежала высохшая, как щепка, женщина с пустым, отсутствующим взглядом. В комнате находилась также девушка с чистым, приятным, но усталым лицом.
— Это друг, Анна, — сказал ей ксендз. — Он принес тебе весточку от Казимира.
— От Казимира? — переспросила девушка, недоверчиво взглянув на Стефана.
— Ему можно верить, — добавил ксендз. — Я говорил с ним.
— Вы видели Казимира? — спросила Анна дрогнувшим голосом.
Она подошла к Стефану.
«Как чиста эта простая крестьянка с грубыми руками. На ней заштопанные чулки и деревянные башмаки. Как она верна Казимиру», — подумал Стефан, у которого сжалось сердце при мысли, что именно этих качеств и не хватает его красавице жене.
— Он жив! — в волнении произнесла Анна. — Казимир жив?!
— О ком вы говорите? — раздался с кровати слабый голос.
— Мама, успокойтесь! Успокойтесь! — бросилась к ней Анна.
— Вы говорите о Казимире Полчанском, — сказала больная. — Будь он проклят! Я проклинаю его. Это он убил моего мужа!
— Мама, не надо! Казимир будет отцом моих детей! Отцом ваших внуков! Не он, а шкопы убили отца!
— Я проклинаю Казимира Полчанского! — повторила старая женщина, медленно поднимаясь с кровати. — Если ты думаешь о Казимире Полчанском, будь проклята и ты. Пусть дети твои подохнут в чреве твоем…
— Уйдите, — шепнул быстро ксендз. — Я успокою ее.
Опечаленная Анна взяла Стефана за руку и увела его в другую комнату. Завесив окно, она зажгла свечу.
— У нас только одна лампа и так мало керосина, — извинилась она и разрыдалась. — Простите меня. Но я никогда еще не говорила с Казимиром. Мы даже ни разу не поздоровались за руку. И все же я так с ним связана, будто ношу его ребенка под сердцем. Я знала, что он жив, чувствовала, но боялась верить. Мне кажется, что, если бы он умер, я умерла бы в ту же самую минуту.