Когда эти события не касались их самих, Януш с друзьями считали прекрасной молчаливую солидарность заключенных. Но теперь!
— Команды, марш! — прокричал Грабнер, когда к стене стали все двадцать.
Начался обычный утренний спектакль. Звуки марша. Постукивание деревянных башмаков: хлоп, хлоп, хлоп. Монотонный скрип «мясной лавки». Свист плетей, брань. Но вот туман поглотил и людей и звуки. Только «мусульмане» с консервными банками в руках бродили по опустевшему лагерю, высматривая лужу — бальзам для их запекшихся губ. Януш смотрел на заложников. Надо подойти к ним, сказать…
— Пойдем со мной! — позвал его Рихтер.
С большой неохотой Януш подчинился. Да и что, собственно, мог он сказать обреченным? Их жизнь была ставкой в игре, которая велась в Освенциме. Победа двух здесь оплачивалась двадцатью душами.
— Где они? — спросил Рихтер.
— Далеко, — ответил Януш. — И оставь меня в покое, пожалуйста!
— А деньги? Когда я получу их? Ведь я сдержал свое слово!
— Скоро, — буркнул Януш. — Через день после того, как я, Мариан и Генек вместе отправимся на работу в карьер.
— А Мариан не удерет с вами?
— Нет! Ты получишь свои кровавые сребреники, сволочь!
Заключенным не пришлось смотреть, как отрезают языки. Грабнер не выполнил свою угрозу. Но все же смерть заложников была мучительной пыткой для Януша и Генека. Они знали, что из двадцати по крайней мере десяти достаточно много известно о плане побега, чтобы дать эсэсовцам подробные сведения. Но ни один из заложников не заговорил. Отстояв день у стены, они примирились со смертью, которая в лагере избавляла от мук. Их лица стали сосредоточеннее, черты мягче. Они были взволнованы и немного горды тем, что своей смертью они окупали победу.
Знакомая картина казни. Десять терпеливо ждут, пока повесят их товарищей.
Януш и Казимир не сводят с них глаз. Смертники стоит на скамейках. Эсэсовцы надевают им петли на шеи. А оркестр играет веселый марш. Умирающие пытаются что-то крикнуть, эсэсовцы спешат выбить скамейку из-под ног. Возгласы обрываются на последнем слове:
— Да здравствует Поль…
— Да здравствует героическая Советская Ар…
— В твои руки вверяю я душу свою, госп…
— Отомстите за меня, товари…
— Да здравствует мировая революция и социали…
Качающееся тело ударяется о столб. Падают отброшенные со злостью скамейки.
Мягкое «дзынь… « натянувшейся веревки звучит громче колокола.
Десять трупов висят, покорно склонив набок головы и вытянув по швам руки.
Десять пар глаз смотрят, как из петель вынимают их товарищей и швыряют на землю.
Тысячи не сводят взора с убитых и тех, которые сейчас перестанут жить.
— Какая пытка! — простонал Генек. — Я не могу смотреть, как они умирают. Это мы виновны в их смерти. Весь наш план — преступление…
— Ничего не поделаешь, раз нацисты такие звери, ответил Мариан. — На заре христианства священники тайно служили молебны, и в случае опасности священника спасали, а простые христиане попадали в руки врага. Рааве священники были виновны в их смерти? Священник, служа молебен, выполнял свой долг. Его прихожане знали, какая судьба ждет их за то, что они присутствуют на этой службе.
— Верующие шли сами, добровольно, — возразил Генек. — А здесь…
— Ты не должен думать об этом. Выполняй свой план! Нацистские звери используют самые чудовищные методы. Но из-за этого не стоит самим совать голову в петлю. Ни один из тех двадцати не винит вас, — продолжал Мариан, — напротив, они пошли на смерть с гордостью, потому что умирали за правое дело. Да простит меня бог, но в моих глазах они тоже мученики. Мученики за коммунизм или за любовь к отечеству. Неважно, за что! Каждый из них верил во что-то возвышенное. И они готовы были идти на смерть за эту веру.
— Ты разговаривал с ними? Как они? — спросил Януш.
— Жаловались больше на жажду, чем на голод, — ответил Генек. — Они все слыхали, как выли сирены и эсэсовцы шумели всю ночь.
— Да. Раз начали, надо довести дело до конца, — сказал Януш. — Но мне до самой смерти не забыть этих двадцать!
Взволнованные всем, что пришлось пережить за последние сутки, они не сразу услыхали за спиной громкий шепот:
— Писарь!
— Да! Кто там?
— Мы все знали о вашем плане и понимаем, что вас сейчас мучает. Но вы должны выполнить свой план.
— А что ты скажешь, если дня через два мы с Генеком скроемся, а ты попадешь в заложники? — спросил Януш.
— То же самое! — послышалось в ответ. — Его преподобие прав. Каждый должен во что-то верить. Все равно, как эта вера называется — бог, социализм или человеколюбие. Каждый верит в свое, но есть и общая вера. Вера в свободу. Не для нас, так для других. Ведь и здесь мы находимся потому, что дрались за свободу для других. Мы были готовы отдать жизнь за это. Готовы и сейчас.